— А ведь есть такое созвездие — Лебедя? — проговорила она, глядя на небо в окно.

— Есть, — сказал я. — Его еще называют Северным Крестом. Правильно называют. Большой жирный крест, поставленный на северном небе.

— Знаешь, чем ты отличаешься от гадкого утенка? — неожиданно спросила она.

— Формой клюва.

— Утенок поначалу был гадким, а потом превратился в прекрасного лебедя. А ты сперва прикинулся лебедем и только потом превратился в гадкого утенка.

— В сволочь, — уточнил я.

— В сволочь.

— И кому же этот упрек? Выходит, я был прекрасным лебедем, а ты сделала из меня гадкого утенка. Но, по-моему, ты к себе несправедлива. Я, наверно, всегда был утенком и, кажется, прегадким.

— Врешь, — сказала она. — Причем глупо и бездарно. Тебе зачем-то нужно, чтобы тебя считали хуже, чем ты есть на самом деле.

— Просто меня всегда тошнило от людей, которые хотят казаться лучше, чем они есть.

— А от людей, которые хотят казаться хуже, чем они есть, тебя не тошнило? Ведь это то же самое, только в перевернутом виде. Это не лебеди, это ты всю жизнь видишь мир перевернутым. Зачем казаться, если можно быть?

— Казаться легче.

— Только тем, кто никогда не пробовал быть. Попробуй.

— Не хочу. Боюсь подсесть. Бытие вызывает привыкание.

— Знаешь что, — сказала она, — через три дня я улетаю в Москву. Вряд ли мы снова увидимся. Раз тебе это не нужно — черт с тобой. Но даю тебе слово, что за эти три дня я из тебя все соки выжму. Хочется сохранить хоть какое-то приятное воспоминание.

— Да я и не возражаю, — усмехнулся я. — Не будем казаться, будем собой. Я — тот еще фрукт, а ты — отличная соковыжималка. И к черту все эти разговоры.

Через три дня она улетела. Через три недели я почувствовал, что, кажется, соскучился по ней. Через три месяца забыл о ней совершенно. А через три года получил от нее открытку, в которой она приглашала меня в Москву на свою свадьбу. Открытка была написана от ее имени и от имени ее будущего супруга. В конверте с открыткой я обнаружил маленькую записку, написанную уже ею лично, где она сообщала, что счастлива, вспоминает обо мне с теплом и улыбкой и будет искренне рада видеть меня на свадьбе в качестве старинного друга. Я разорвал и записку, и открытку. Затем сгреб обрывки и выкинул в мусорное ведро.

«Вот так-то, — подумал я. — Казаться все-таки легче, чем быть. В особенности, быть счастливым. Счастливые люди не рассылают бывшим любовникам приглашения на свадьбу. И тем более не прилагают к ним записок, в которых сообщают, как они счастливы».

Честно говоря, мне было слегка жаль, что она не видела, как я рву ее приглашение и записку. Потому что в тот момент я, наверно, не старался казаться сволочью, а был ею на самом деле.

Мой киевский приятель Ярослав Шеремет чрезвычайно гордился княжеским именем и слегка недолюбливал свою фамилию, одним слогом не дотянувшую до графской. Впрочем, тщательно изучив генеалогическое древо Шереметьевых, он, к своему удовольствию, выяснил, что их сиятельства ведут свой род от некоего Андрея Шеремета, а тот, в свою очередь, является в пятом колене потомком Андрея Кобылы, от которого, между прочим, произросла царственная ветвь дома Романовых.

— Поздравляю, Ярик, — говорил я, благоговейно пожимая его руку. — Ты, как всегда, неповторим. Все люди произошли от обезьян, один ты — от кобылы.

— Завидовать нехорошо, — снисходительно отвечал Ярик. — Хотя есть чему. Как ни крути, а моему роду без малого семь веков.

— Мой древнее, — отвечал я.

— Да? И от кого же он берет начало?

— От Адама.

Недостающий слог как нельзя лучше характеризовал Ярика, которому во всем не хватало какой-то завершающей малости. Он был насмешлив, но не умел шутить. Обладал чарующим тембром голоса, но совершенно не имел слуха. Красивое лицо с высоким лбом, прямым носом и большими серыми глазами нелепо обрывалось крохотным безвольным подбородком. Ярик напропалую хвастал своим успехом у женщин, но никто и никогда не видел его в обществе даже самой непривлекательной девицы.

— Представь себе, — заливался Ярик, — ночь на Ивана Купала, Днепр, горят костры, уйма голых девушек… Незабываемо. В ту ночь у меня их было целых три.

— Чего у тебя было три? — спрашивал я. — Неудачных попытки познакомиться?

— Три девушки. Три женщины. Три нескончаемых восторга.

— Я понимаю, что нескончаемых. Кто ж кончает от пощечины, затрещины и оплеухи.

— Ты просто завидуешь, — говорил Ярик.

— Вот уж ничуть. Я не мазохист. Если мне приспичит быть избитым, я просто прогуляюсь по ночной Шулявке.