Мы выпили.

— А дальше что было? — спросила Леся.

— Ну, что дальше. Уехала мама в Бостон, родила меня. Папу по-прежнему не выпускали. Когда я чуть подрос, мы с мамой стали приезжать в Киев. Каждое лето. А потом обстановка в мире накалилась, и нас поставили перед выбором: или вы все трое сваливаете в свою Америку или, опять же все трое, остаетесь здесь. Но кататься друг к другу в гости мы вам больше не позволим.

— И что? — замирающим голосом спросила Леся.

— Мой папа всегда был патриотом, — гордо сказал я. — Он не захотел уезжать.

— А мама?

— Мама выбрала мужа. Мы остались в Киеве. Так что школу я уже здесь окончил. И в институт тоже здесь поступил.

— И с тех пор ни разу не был в Бостоне?

— Ни разу, — печально подтвердил я, поймав себя на мысли, что впервые за все это время сказал правду.

— Майкл, — тихо произнес немногословный Павел, — ты классный чувак. И родители у тебя классные. Не грусти, ты еще увидишь свой Бостон.

— Надеюсь, — сказал я. — Спасибо.

— За матушку мы пили, давай за батю твоего выпьем. Не всякий бы на его месте решил остаться.

— Спасибо, — снова поблагодарил я.

Честно говоря, мне было немного стыдно, что я обманываю этих людей, которые так искренне мне сочувствовали и так простодушно верили. Хотя — с другой стороны — как можно обмануть человека, который тебе не верит?

За окном давно завечерело, бутылки понемногу пустели, голоса делались громче и невнятней. Селянки, поев и отдохнув, без объявления войны затянули гуцульскую, видимо, песню. Мотив показался мне знакомым, хотя слова звучали немного странно:

За Кирила я не піду, Бо Кирила я не люблю, Бо у Кирила драна куфайка, Кирзові чоботи, ще й балалайка...

Впрочем, когда бабоньки добрались до припева, все настолько стало на свои места, что я слегка обалдел от подобной развязки:

Тумбала-тумбала-тумбалалайка, Кирзові чоботи, драна куфайка. Тумбалалайка три струни має, Кого я люблю, сама я знаю.

— Що, американець, гарно бабки співають? — хмельно поинтересовался Витя.

— Гарно, — сказал я.

— А самі бабки гарні?

— Гарні.

— Выпьем за них?

— За бабки не пью, — ответил я. — Я свободный художник.

— Я шо-то не понял, — тряхнул головой Витя.

— Налейте ему, — попросил я. — Человек разучился понимать. Интересно, кто из нас американец?

— Ты американец, — непререкаемым тоном заявил Витя. — Ты наперстками пьешь… Линзами глазными… А я тебе стаканами. По-гуцульски. Я тебя вообще уже почти споил. Ох, будет завтра головонька твоя американская бо-бо!..

— До завтра дожить надо, — ответил я.

— Я доживу, — заверил Витя, — обязательно доживу. Чтоб полюбоваться на твои мучения. За Вьетнам!.. — Он потянулся к стакану, но на полпути рука его безвольно упала на стол, черноволосая голова скорбно рухнула поверх руки, и Виктор Богданович с истинным размахом захрапел.

Около десяти утра поезд прибыл в Ивано-Франковск. Мы высыпали с вещами на перрон, ожидая, когда покажется черноусый сопровождающий. Наконец он появился — с воспаленными глазами, серым лицом, отсутствием идеалов и желанием похмелиться.

— Все на месте? — мрачно поинтересовался он.

— Все.

— Американец тоже?

— Тоже.

— Ладно. Пошли к автобусу.

У здания вокзала нас поджидал старенький львовский автобус. Водитель в телогрейке и пестрой вязаной шапочке курил на морозе какую-то вонь без фильтра. Завидев нас, он с отвращением выплюнул окурок, залез в кабину и открыл двери.

— Заходим и рассаживаемся, — распорядился Витя.

Его тусклый взгляд пробежался по нашей группе и выцепил меня. Он скривил физиономию, затем подошел ко мне.

— Ну как? — вполголоса спросил он.

— Что как?

— Голова болит?

— Не болит.

— Сволочь, — горько сказал Витя.

— Ты бы в кафе привокзальное зашел, — миролюбиво заметил я, — пивка выпил. Все равно без тебя не уедем.

— Какое еще пивко, — мечтательно облизывая сухие губы, буркнул Витя. — Это вы тут отдыхаете, а я на работе.

— Считай, что у тебя производственная травма, и тебе надо в медпункт.

— Вообще-то, правильно рассуждаешь… — Витя взглянул на меня с благодарностью, затем с подозрением. — Слышь, а ты точно американец?