Это было лето. Какой именно месяц, Оля не помнила, потому что слабо ориентировалась в месяцах — это было ещё до того, как она пошла в школу. Только помнила, что было очень тепло, и где-то в траве постоянно прятались и стрекотали кузнечики. Кажется, их стрёкот дополнительно разогревал улицы, и без того полностью залитые прозрачным и добрым солнечным светом. В такие дни жизнь кажется ещё лучше, чем она есть. Тем более в детстве, когда ещё есть уверенность, будто бы так будет всегда.

Проснулась тогда Оля с необъяснимым ощущением чего-то хорошего и радостного. Это ощущение подтвердил распластавшийся на стене ломаный солнечный свет, по форме отдалённо напоминающий оконную раму. Будто задруживающийся и зовущий поиграть с ним. И вот-вот появится солнечный котёнок… Оля с удовольствием вдохнула запах летней утренней неги, когда никуда не надо спешить, и можно просто радоваться. Настроение у неё было, как если бы сегодня был её день рождения. И плевать, что на её день рождения такой погоды отродясь не бывало — он у Оли в самом дурацком месяце, в ноябре. Когда за окном только серость, грязь, и нескончаемый мелкий дождь.

Полная энергии Оля буквально соскочила с кровати на пол и поспешила пробежаться на кухню — просто давняя привычка, ставшая почти традицией. Пятки легко отталкивались от тёплого, пушистого паласа.

Мама была там, на кухне. Но не в привычном домашнем костюме, очень напоминающем спортивный, а в почти выходном платье. Ещё один повод для радости.

Это платье Оле всегда нравилось, несмотря на то, что мама считала его недостаточно красивым. Мама, как теперь понимает Ольга, вообще предпочитала экстравагантные вещи, но будто бы стеснялась их носить. Поэтому и сегодня натянула на себя обычное платье-халат палевого цвета с неровными, специально так сделанными коричневыми полосками. Узкий поясок обхватывал и без того хорошо очерченную талию, а длина платья делала маму ещё более высокой и тонкой, чем она была. Прямо как модель из журнала.

Оля тогда тихо залюбовалась и про себя пожелала, чтобы, когда она вырастет, у неё тоже было бы такое платье. Имея в виду, конечно, такую же фигуру — вытянутую и тонкую, с удлинёнными руками и ногами, создающую ощущение хрупкой весенней лёгкости. И не сказать, чтобы это желание не сбылось.

Но в тот день Олю это ещё не заботило, так что она просто улыбалась, разглядывая, как ловко мама шлёпает в чашку с глазастым улыбающимся зайчиком два сахарных кубика.

— Иди умывайся и завтракай, — почти не отвлекаясь от процесса, велела она, ловко выуживая с полки разделочную доску одной рукой, а второй, не глядя, открывая дверцу холодильника. — И пойдём.

— Ага, — только и выдохнула Оля, даже не уточняя, куда они пойдут.

В такой день и с такой мамой она готова была идти куда угодно. Поэтому очень бодренько почистила зубы, почти не обращая внимания на нарисованную на тюбике зубной пасты белочку. А так-то обычно она могла вести с нею долгие беседы — про себя — благо ей всегда покупали одну и ту же детскую пасту. Взрослая слишком сильно щипала щёки и губы.

Снова выскакивая на кухню, Оля заметила ещё один повод для радости — на гладильной доске, напоминающей мыс парохода, мама выглаживала её любимое платье — абсолютно белое, со складчатой юбочкой и рукавами-шариками. Которое нельзя было надевать слишком часто, «потому что измараешь». Значит, сегодня можно. Жизнь, определённо, налаживалась. Это подтвердила весело развивающаяся колокольчиком юбка, когда Оля кружилась перед зеркалом. А уж носочки с отворотом и вышитой на нём вишенкой, которую так и хотелось съесть… Более того, гремя картоном, мама вытащила из шкафа новую обувную коробку и, смахнув с неё пыль, протянула пару сандалий, украшенных кругловатыми феями с волшебными палочками. Которые явно собирались творить доброе волшебство. Не без усилий застегнув которые — дырочки на ремешках были слишком узкими — Оля почувствовала себя настоящей куклой. Разве что светлой шевелюры не хватало — у кукол ведь всегда блондинистые волосы. Как у мамы, только без черноты у самой головы. А у Оли — коричневые. Но это ничего. Главное — что глаза голубые. Да и волосы вьются колечками у концов. Так что вполне можно вообразить себя куклой. Надо только сделать круглые глаза. И, схватившись за мамину ладонь, параллельно цепляющей сумку, устремиться в прохладный подъезд, похрустывающий бело-коричневой плиткой. А за ним — раздолье солнца, оформленное приветливым и тихим городским пейзажем!

Выскочив на каменные ступени, мелкая Оля едва не взмыла в воздух от радости и накатившего на неё ощущения свободы. И почему-то очень хотелось сравнить атмосферу с прерией — хотя о прериях она тогда ничего толком не знала, кроме того, что они водятся в Канзасе, где жила то ли Дороти, то ли Элли.

Подъездная дверь за спиной хлопнула, и мимо уверенно проплыла мама в своём крайне красивом платье. Процокала каблуками по трём ступенькам и стремительно повернула налево — в сторону остановки. Оля незамедлительно поспешила следом.

Маленькая чёрная сумка покачивалась рядом с маминым бедром на длинном тонком ремешке, и почему-то ещё больше веселила Олю. Она вообще любила, когда мама такая… смелая что ли. Проплывающая мимо раскидывающегося вокруг мира, отводя волосы цвета масла от красивого лица. Она вообще красивая — её мама. И Оля уже с радостью ждала, когда вырастет и станет такой же.

Асфальтовая дорога укатывалась мимо широкой, абсолютно зелёной поляны, мимо которой Оля не смогла пройти спокойно.

Ровная, гладкая, многообещающе уходящая в небесную синеву… Нет, ноги в новых сандалиях и мягких носках просто сами собой понесли её в сторону от мамы. Та не возражала, но и не сбавляла ходкого шага. А Оля, раскинув руки, представляла, что у неё имеются крылья. И в голову само собой пришло сравнение с пони из мультика или специальной крылатой лошадью с красивым названием — пегас. Хоть папа и говорил, что ни розовых пони, ни пегасов не существует, разве это причина? Ведь всегда можно вообразить. Странно, что взрослые этого не делают.

Так что, чувствуя, как тёплый воздух обхватывает голые руки и ноги, Оля была уже не Олей, а волшебной принцессой, которая умела превращаться в пегаса. Может, даже с витым рогом на голове. Единорогов ведь тоже не существует, разве что кроме носорогов, но они не считаются. А Оля очень даже считается. Особенно чувствуется это по тому, как тёплая трава скользит по её икрам, а земля будто сама отталкивает стопы, приближая всю Олю к бесконечному небу. И мама тоже считается — она идёт примерно на уровне Оли, только по своей асфальтовой дороге. Всё так же шлёпая каблуками. И папа тоже считается, пусть он и всегда на работе.

Тёплый ветерок скользит между пальцами и холодит шею под волосами. Будто подстрекает набрать скорости, хотя Оля и так уже запыхивается. Но так не хочется останавливаться. Будто остановка может окончательно рассеять очарование и этой поляны, и луга, и стремительной мамы. Но сердце стучит всё сильнее, а в груди становится тесно. Так что коленки сами собой переходят на шаг, а дышать приходится ртом. Зато теперь можно лучше рассмотреть полянку. Оказывается, трава покрывает её не сплошь, а пучками. Будто даже травинки не хотят жить поодиночке, а собираются ближе к своим. А вот цветов среди травы нет. Ни одного. Жалко, что уже пропали одуванчики. И жёлтые цыплята, и белые паутинки.