— Дядя Чэч, очнулся! Наконец-то! — бросился ко мне пацан. — Сперва тебе надо вот это снадобье обязательно выпить, потом воды немного дам. А потом бульона. Дед Агееч сказал: «Непременно целую кружку чтобы выпил!» Я кувшин в одеяло завернул, он ещё горячий!

— … дядя Иван плох совсем, лежит без сознания вот уже третий день. Но дядя Яша сказал, что жить будет и даже бегать, лучше прежнего. Ему сейчас только покой и уход нужен. Вот дед вместе с Гнарлаком и сидят рядом с ним. Каждый час ему через трубочку зелье вводят и воды целую кружку, чтобы яд из тела вымыть… Ну и моют его там же… Тебя потому наверх и подняли, чтобы не торкать лишний раз. В фургоне-то места мало.

— Сам-то как спасся? — я отхлебнул тёплый бульон из кружки, которую пацан поднёс к моему рту. — Когда котейку увидел, плохое подумал. А тут ты ещё не отзывался.

— Виноват я, дядя Чэч, — Миклуш понурил голову. — Я тогда гномий комплекс раз двадцать выполнил, молнию разок метнул и залез на облучок медитировать, чтобы ману восстановить. И уснул. Проснулся — котейка в пещере страшно воет. Я за арбалет. Только эта страхолюдина выскочила и ко мне. Я испугался, арбалет бросил и тикать…

— Всё правильно ты сделал, Миклуш, — я погладил пацана по начинающим отрастать волосам. — Всё правильно.

— … а тварь за мной бросилась. И не отстаёт. Я из ложбины выскочил и к хутору. Ору, чтобы меня стражники увидели. Как раз мимо стада бежал. Бурый сначала ко мне побежал, а потом он тварь увидел, замычал и на неё бросился. А за ним и остальные коровы. Затоптали. Только и Бурому досталось. Страхолюдина эта его топором два раза ударила и жалом зацепила. Но Гнарлак сказал, что ничего страшного, выздоровеет. Тут и гоблины прибежали. Гнака на разведку отправили. Я тоже хотел… — Миклуш шмыгнул носом, — не пустили. А потом мы все к вам пошли. А там уже дядя Яша с помощниками пришёл. Представляешь, они вдвоём по быстрой дороге фургон утащили и прямо во дворе хутора вышли… Дядя Чэч, дядя Чэч, ты спишь, что ли?

Интерлюдия 2

В дверь робко постучались, отрывая хозяина кабинета от любимого, почти медитативного процесса: прогноза и подсчитывания прибыли, обдумывания новых сделок, анализа завершённых. Здесь, в этом кабинете, в самом сердце Логова, он действительно чувствовал себя пауком, почти явственно ощущая каждую ниточку паутины, плотно опутавшей посёлок бродяг, и даже близлежащие деревни, потихоньку, исподволь формирующих контуры его владений. Начало его Империи. Империи…

И когда Паук уединялся в этом кабинете, никто из служащих не осмеливался его потревожить. Даже самые верные и преданные. Но не сегодня. Сегодня он ждал этого стука, привычно сдерживая нетерпение. Паук умеет ждать, пока очередная жирная зелёная муха попадётся в его сети и запутается в ней по уши, превращаясь в неподвижный комочек и дожидаясь прихода его, Вершителя судеб!

И вот он дождался! Этот робкий стук в дверь лучше всяких слов поведал ему, что очередная его задумка, а он и не сомневался, что так и будет, исполнилась.

— Войди!

Дверь бесшумно открылась. Ещё бы она скрипнула, тогда Мигул, управляющий Логовом, смазал бы его своей кровью, черпая её из рассечённого брюха, как его предшественник. В небольшую щель проскользнула Бриша, статная орчанка, на которой сейчас были лишь коротенький лёгкий халатик золотистого цвета, выгодно оттенявший её бледно-оливковую кожу, и изящные босоножки на длинных, стройных ногах.

— Мой господин, — орчанка глубоко поклонилась, её не туго завязанный халатик чуть разошёлся, позволяя увидеть красивую соблазнительную грудь, — как вы и приказывали, пятеро грязерождённых спят непробудным сном.

Орчанка выпрямилась и поставила на стол пузырёк з тёмного стекла, до этого зажатый в ладони.

— Возвращаю слёзы Орама. Я была очень аккуратна и осторожна и истратила всего двадцать пять капель.

— Я знал, что ты справишься, моя красавица. Как всё прошло?

— Почти сразу, как мы пришли в термы, одному из этих пычраков пришло сообщение на амулет, который тот хранит пространственной аномалии. И они принялись бурно обсуждать на своём птичьем языке, даже ссорились, не обращая никакого внимания на девушек. К сожалению, никто из нас их язык не знает, и мы не можем сказать, о чём шла речь. В это время я и добавила слёзы в их кубки с вином, по пять капель каждому. Когда они уснули, я проверила иголкой силу их сна. Никто не проснулся. А потом побежала к вам, хозяин.

Орчанка снова поклонилась, демонстрируя полную покорность и глубокое декольте. Взгляд Паука пробежался по соблазнительной фигуре девушки, заново оценивая её прелести. «Хороша… Жаль терять такое сокровище, но…»

— Бриша, как и обещал, вот твоя награда, — мужчина взял один из пяти пергаментных листов, лежащих аккуратной стопкой на левой стороне столе, и протянул орчанке. — Прочитай и приложи большой палец правой руки к печати.

Орчанка повиновалась. Она, кстати, была единственная из девушек борделя, кто мог читать и писать на имперском.