– Нет, нет, я слышал, что это неправда. Я слышал, что какой-то слуга сошёл с ума и чуть не сжёг весь дворец.

– Нет, нет, это тоже неправда. Неужели ты веришь всему, что слышишь?

Сегодня Крайер выходит замуж.

Сегодня.

Церемония, вероятно, уже началась. Не так чтобы это занимало мысли Эйлы; не так чтобы её это сильно волновало. Не так чтобы она вспоминала, как Крайер обычно смотрит на Кинока, в лучшем случае настороженно, а в худшем – со страхом. Или о том, как Крайер придвигалась ближе к ней, Эйле, всякий раз, когда Кинок входил в комнату.

Эйла низко опустила голову, отставая на добрых десять шагов от Бенджи, пока они шли по узкой, похожей на прожилку дорожке, которая вливалась в более широкую дорогу, соединяющую портовый городок с городскими воротами. Она думала о Сторми и королеве и ни о чём другом. Она променяла одну цель на другую. Выполнение одной задачи провалилось. (Неужели в последний раз она видела Крайер меньше двух недель назад? И их взгляды встретились на одно испуганное мгновение, а потом Эйла выронила нож и убежала?) Неважно. У неё теперь новая задача. Надо остановить Кинока, помешать ему стать ещё более могущественным и усилить свою власть в Рабу. Чего бы это ни стоило.

Для этого надо найти Сторми, и сегодня ночью ей выдастся хорошая возможность. В Варне отмечали День Великого Мастера – ежегодный праздник в честь Томаса Рена и других мастеров прошлого, создателей автомов. Весь Тален погрузился в хаос, суматоху подготовки. Городские ворота открыли для широких потоков путешественников, торговцев и завсегдатаев праздников со всех уголков Варна. Эйле и Бенджи даже не нужно было пробираться внутрь. Когда солнце уже садилось, а толпа становилась всё гуще, они просто прошли через ворота вместе со всеми остальными.

Вереницы фонарей раскачивались вдоль улиц Талена, образуя светящуюся дорожку в темноте, ведущую от ворот к месту проведения праздника в центре города. Эйлу и Бенджи увлекла толпа гуляк, море зелёных и белых лент, роз и масок, некоторые из которых имели форму длинных белых клювов. Повсюду развевались зелёные перья: ими заплетали длинные волосы и причёски, украшали сияющие, переливающиеся накидки. Эйле казалось, что она попала в королевский зверинец, город великолепных птиц. Она продолжала видеть в толпе автомов, неестественно красивых, с блестящими волосами, спадающими на спину или закрученными в венец, и каждый раз её сердце останавливалось, и только потом она поняла, что здесь это нормально – людям и пиявкам отмечать вместе праздник, праздновать друг с другом. Люди присутствовали на празднике не как слуги, а как гости – не равные, они таковыми никогда не будут, без ощущения полной безопасности, но здесь они были ближе к этому, чем где-либо в Рабу, несмотря на все заявления правителя о Традиционализме и уважении. Эйла не могла с этим смириться, не могла свыкнуться с этими мыслями. Она не понимала, шокировало ли её, что автомы общаются с людьми, или что люди просто... им это позволяют.

"Разве вам не известно, что они с нами делают? – хотелось ей крикнуть им. – Разве вам не известно, на что они способны? Разве вам не известно, что они только и ждут повода, чтобы уничтожить нас? Разве вам не известно, что некоторым из них не нужно даже повода?"

Кожу покалывало. Она вспотела, даже несмотря на зимний холод. Это место было не зверинцем, а ямой со змеями.

Дворец королевы Джунн находился в самой северной точке города. Эйла услышала это раньше, чем увидела: рёв тысяч посетителей праздника, все эти людские реки, сходящиеся в одном месте; все смеются, поют и кричат; дикий ритмичный грохот чего-то, похожего на звуки сотен лютен, барабанов и рожков. По мере приближения ко дворцу здания, выстроившиеся по обе стороны улицы, начали редеть; зернохранилища, сапожные мастерские, каменоломни, магазинчики и складские помещения сменились особняками. Здания становились больше и наряднее. Вокруг стало больше автомов. Тем не менее улицы освещались фонарями, указывающими путь. Это не было запретной территорией, как в Янне, столицу Рабу, где люди умирали от голода прямо на улицах у всех на виду.

По мере того, как Эйла и Бенджи продолжали идти, исчезли даже особняки, улица выплюнула всех на огромную площадь – внутренний двор из белого камня, в котором легко разместился бы один из солнечных яблоневых садов правителя Эзода. Внутренний двор был до краёв заполнен людьми, фонари и кострища освещали толпу мерцающим оранжевым светом, над головой развевались знамёна с изображением королевского феникса и эмблемы Томаса Рена – алхимических символов соли, ртути и серы: тела, разума и духа. Дым поднимался в ночное небо, закрывая звёзды. Эйла сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие запахами жареной рыбы, поджаривающегося теста и чего-то почти тошнотворно сладкого, вина и сидра, медного запаха жидкого сердечника, древесного угля и жира жарящегося поросёнка, а над всем этим плыл нежный аромат белых роз, их было много. Эйла видела, что в толпе раздают венки из белых роз. За дымом и знамёнами она едва могла разглядеть сам дворец на дальней стороне двора. Белые стены, уменьшенная версия стен, окружающих город. Ворота.

Кто-то врезался в неё сзади, и она поняла, что всё это время стояла, застыв, на краю площади. Она ничего не могла с собой поделать. Она никогда не видела ничего подобного... Роскошь? Нет, не совсем. Изобилие? Тоже нет. Это не было похоже на сборище автомов, упорядочено великолепный бал в честь помолвки Крайер. Тут всё было роскошно, красиво, изобиловало едой, цветами и светом, несмотря на поздний час, и это было так по-человечески, хаотично и безудержно, как празднование Луны Жнеца, которое слуги правителя устраивали каждый год в приморских пещерах, но в сто раз масштабнее.

Эйла моргнула. Бенджи стоял в нескольких шагах впереди неё, тоже застывший. Она подошла к нему, потянулась, чтобы положить руку ему на плечо, но заколебалась. С той ночи, когда они пробрались во дворец, когда он отвёл её в сторону прямо перед тем, как они разошлись: он в кабинет Кинока, она в спальню Крайер – и поцеловал её, быстро и крепко, она не могла прикоснуться к нему, не вспоминая той ночи. Они не говорили об этом. На самом деле они не говорили ни о чём: ни о той ночи, ни о том, что было после. Эйла до сих пор не знала, значит ли для него что-то этот поцелуй, или это был просто поступок испуганного мальчика, который знает, что через час может умереть, и хочет испытать что-то в первый и последний раз.