«И ты пошёл?»

«Я пошёл».

«Зачем?» Я не могу себе представить, чтобы все это осталось в прошлом.

«Потому что я хотел семью».

Мои глаза закрываются.

Я их всех, блядь, ненавижу.

Валентина заслуживала жизни, полной золота, а получила лишь пепел.

«Спроси меня о третьих похоронах, на которых я была», — шепчет она.

«Я не хочу», — честно говорю я.

Вэл убирает руку, чтобы обнять меня за талию и обнять в ответ. «Третьи похороны, на которых я когда-либо была, были похороны твоего кузена».

Я дышу, несмотря на боль в глазах.

И я ненавижу себя так же, как ненавижу Кинга.

В тот день, когда она проснулась, на ее пальце красовалась татуировка.

Это было на следующий день после того, как я раскрыл свой план присоединиться к Альянсу и разбил ее сердце.

Это был еще один ужасный опыт, который ей пришлось пережить в одиночку.

И это я с ней сделал.

Я помню, как она побледнела, когда я сказал ей, что мы идем на похороны. И желание извиниться, впервые за двадцать лет, сжимает мне горло.

Но затем Вэл продолжает. «Это было все, о чем я всегда мечтала, чтобы семья была. Это могло значить». Она прижимается лбом к моей груди, а я скольжу рукой вверх, чтобы схватить ее за шею. «Я боялась идти».

«Вал…»

Она перебивает меня. «Я хочу поблагодарить тебя за то, что позволила мне быть частью этого. Это не меняет других похорон, на которых я была, но это доказало мне, что не всегда должно быть так, как было».

Эта чертова женщина.

«Так, как было, уже не будет. Не для тебя», — обещаю я ей. «Мы скорбим вместе».

«Я знаю». Ее губы прижимаются к моей коже. «Мне нравится твоя семья».

Ее мышцы расслабляются под моими объятиями. «Теперь они тоже твоя семья», — тихо говорю я, потому что думаю, что она засыпает, пока мы разговариваем.

«Только если ты меня оставишь».

Я ее почти не слышу.

«Я сохраню тебя навсегда».

Ее усталые пальцы сжимают мои бока. «Но теперь ты знаешь».

«Знаешь что?» — теперь мы оба шепчем.

«Что я не представляю ценности».

Я не представляю ценности.

Ее слова поразили меня с такой силой, что я не могу дышать.

Я ненавижу людей, которые заставили ее так себя чувствовать.

Я обнимаю ее, пытаясь защитить от ее собственного прошлого, ее собственных ужасных эмоций.

Она чертовски ценна.

Она думает, что раз Кинг для нее никудышный брат, то я просто… что? Верну ее? Что она мне вдруг больше не нужна?

Я зарываюсь носом в ее волосы и вдыхаю ее запах.

Конечно, она так думает. Каждый член ее семьи либо предал ее, либо проигнорировал, либо бросил.

Я снова вдыхаю.

Не я.

Никогда больше.

«Ты стоишь больше, чем все, что у меня есть», — говорю я ей на мгновение позже, когда ее тело полностью расслабляется и погружается в сон.

Я остаюсь в таком положении, обнимая жену, в течение следующего часа и пристально глядя вдаль.

Я наполняю ею свои легкие.

Я не уклоняюсь от истории, которую она рассказала; я проигрываю ее заново. Я делаю все возможное, чтобы понять, что она чувствовала все эти годы. Я слушаю, что она сказала, что она хотела.

А затем я размышляю, не слишком ли многого я могу добиться, чтобы ее удержать.

Нет.

Так что если моя жена хочет семью, я ей ее дам.

Я осторожно вылезаю из кровати и бесшумно иду в ванную. Я закрываю дверь, чтобы заблокировать свет, затем иду в шкаф и открываю сейф, который спрятал в задней стене.

Я не медлю. Я просто тянусь и достаю три прямоугольных листка таблеток.

Вот как я ее содержу.

И как я даю ей все, чего она желает.

Я открываю ящик, где, как я знаю, она хранит свои таблетки, и заменяю два запасных листка двумя из своих рук, а затем беру тот, которым она сейчас пользуется, и достаю из своего сейфа соответствующее количество таблеток с последнего листка.

Я позволяю воде течь, смывая улики, и одновременно с этим стараюсь положить последний пакет именно в том месте, где я его нашел.

Затем, с чувством правильности, наполняющим мою грудь, я положила настоящие противозачаточные таблетки Вэл в сейф. И заперла его.