— Нет. Она работает на меня, — выдавливаю я, ожидая неизбежного презрения, которое вот — вот сорвется с его губ.

— Работает на тебя? — он фыркает. — В качестве кого? Твоей личной шлюхи? Ты Данте Моретти, ты не платишь женщинам за это, сын мой. Это недостойно таких мужчин, как мы.

— Нет, мы все равно их трахаем, верно? Независимо от того, кто они и хотят ли они этого?

— Она медсестра, — прерывает нашу горячую перепалку Максимо, и вместо этого взгляд моего отца переходит на него.

— Что?

— Медсестра. Она может извлекать пули. Зашивать раны. Помочь человеку выжить после того, как его пытали несколько дней. Остановить его кровотечение, — говорит Максимо, пожимая плечами.

— Значит, она твоя маленькая зверушка? — хмуро спрашивает мой отец.

— Может быть, я сделаю из нее свою помощницу? — Максимо мрачно смеется, и это, кажется, немного успокаивает моего отца.

— А как насчет моих денег? А как насчет того куска дерьма, который их украл?

— Мы найдем его, — уверяю я его.

— Просто убедись, что ты это делаешь, — шипит он. — Потому что это выставляет тебя слабым, когда ты приносишь домой бездомных животных вместо того, чтобы усмирять их.

— Слабым? — я рычу на него. — Кто ты такой, чтобы называть кого — то слабаком? Мужчина, который позволил своей жене умереть в одиночестве в муках, потому что был слишком занят, трахая свою шлюху?

— Следи за своим чертовым языком. Я должен был знать, что ты не сможешь справиться с такой ответственностью. Я должен был позволить Лоренцо… — он качает головой, и по его лицу пробегает тень сожаления.

Я думаю, что это, должно быть, единственное, о чем он сожалеет за всю свою жизнь. Он назначил меня главой Коза Ностры, чтобы наказать моего старшего брата и вбить клин между нами, который никогда не сможет быть излечен. Мы с Лоренцо были нерушимы, когда были вместе, и он ненавидел это, он думал, что угрозы потери его наследия будет достаточно, чтобы вернуть моего старшего брата на его сторону.

Но его план провалился всеми возможными способами, и с тех пор Лоренцо с ним почти не разговаривал. Хотя я никогда не хотел этого наследия, теперь оно мое. Первые несколько лет после того, как он ушел на пенсию, я так отчаянно хотел проявить себя, что убивал и пытал любого, кто хотя бы посмел посмотреть на меня не так. Мы с Максимо пронеслись по Чикаго, оставляя за собой шлейф из тел, который мог бы соперничать с бубонной чумой. И это была та сторона меня, которой восхищался мой отец. Часть меня жаждала его одобрения, пока я не понял, что больше в нем не нуждаюсь. И теперь время, и опыт научили меня, что есть лучший способ ведения бизнеса, чем тот, который он мне показал.

— Что бы ты ни хотел сделать, папа, теперь слишком поздно. Ты сделал меня главой этой семьи, так что придержи свой язык, прежде чем когда — либо снова посмеешь назвать меня слабым.

Он прищуривается, глядя на меня, и его лицо немного смягчается.

— Ты так похож на свою мать. Она была хорошей женщиной, но ты не можешь быть и тем, и другим — хорошим человеком и главой этой семьи. Эти две вещи взаимоисключающие. Ты не можешь быть одним, если ты другой.

Он вдалбливал это в меня с того момента, как передал мне своё наследие.

— Я не пытаюсь быть хорошим человеком, папа.

— Нет, но это все равно внутри тебя. Тебе приходится подавлять эту часть себя, чтобы быть тем, кто ты есть. Что касается Лоренцо, то ему это дается легко. У него нет сострадания твоей матери.

Я качаю головой и вздыхаю.

— Как ты можешь быть нашим отцом и при этом так мало знать о нас обоих?

Он хмурится, как будто понятия не имеет, о чем я говорю. И прежде чем разговор может продолжиться, в комнату входит София с ужином.

Атмосфера оставалась неловкой, и на протяжении всего ужина мы вели ограниченную, высокопарную беседу. Мой отец, в конце концов, ушел, и теперь я чувствую, что снова могу дышать, когда мы с Максимо потягиваем по стакану скотча в моем кабинете.

— Ты должен перестать позволять ему доставать тебя, Ди, — говорит он, делая глоток виски. — Он выводит тебя из себя, как никто другой.

Я хмуро смотрю на него.

— Это действительно удивительно, Макс?

— Нет, но если ты никогда не собираешься рассказать ему обо всем, что знаешь, тебе нужно найти способ не желать отрывать ему голову каждый раз, когда видишь его. Прошло шесть лет.

— Я не могу противостоять ему. Ты знаешь, что я не могу, — огрызаюсь я на него.

— Да, — добавляет он, кивая головой.

— В любом случае, это больше, чем просто это. Это все остальное, — говорю я с тяжелым вздохом. — Он… многое.

— Я понимаю, Д. Он великий Сальваторе Моретти, — он ухмыляется мне, и это снимает напряжение.

Мои плечи расслабляются, и я откидываюсь на спинку стула, позволяя голове откинуться назад, чтобы облегчить тупую боль между лопатками.

— Ты видел своего гостя с сегодняшнего дня? — он спрашивает.