— Что говорил этот голос?

— Не знаю. Что-то про выплату. Про то, что мы врали себе всю жизнь, а теперь должны стать… другими. Как будто настоящими, — девушка шепчет лихорадочно. — Я не знаю — я почти все время спала. Это мой Дар — спать, глупый, дурацкий Дар. Но тут он меня и спас, наверно. А Игорь так не мог, он тоже стал кричать, а потом просил, чтобы я его усыпила. Но я не могу. Они тоже думали, что могу, но нет. Только себя.

— Саша, женщина опознана, — голос Алии в моем наушнике. — Триггеры: «ты хорошая, ты ценная, ты нужна». И еще «мама ждет дома», «никто на тебя не сердится».

Трудно одновременно слушать двух женщин, одну деловитую и отстраненную, другую — перепуганную, в полубреду. Кира продолжает лихорадочно говорить:

— Не знаю, сколько времени прошло. Я все больше спала, Игорь давал мне воду. Будил, только когда голос смолкал. А сам не мог это слышать и… сделал что-то… там был ржавый гвоздь. Теперь Игорь не слышит ничего, я ему писала на стенах углем. А потом пришел человек… они с Игорем ушли, я не знаю куда, не знаю, где он теперь — тот, другой человек… И где же Игорь? Пожалуйста, пусть он вернется. Почему все время все уходят?.. Так хочется пить…

— Сейчас, сейчас… Все хорошо, Кира, на тебя никто не сердится…

Начинаю отстегивать фляжку с водой, и тут оживает наушник:

— На шесть часов. Мужчина. Идет сюда.

Медленно поворачиваюсь, держа раскрытые ладони перед собой. Девушка всхлипывает у меня за спиной, потом заходится в кашле. Надо сказать Игорю… черт, он же глухой. Демонстрируя доброжелательность лицом и жестами — то есть почти не двигаюсь.

Игорь идет к нам, едва сгибая ноги в коленях, словно андроид из дешевых фантастических фильмов. В руках у него пластиковая пятилитровая канистра с водой — таких полно в любом супермаркете, только эта мятая и грязная. Обтянутое кожей лицо не выражает ничего, словно он не только оглох, но вдобавок ослеп.

— У нас, я смотрю, опять гости, — говорит он тем же ровным размеренным тоном, что и по телефону. — Кира, этот человек не обижал вас?

Краем глаза вижу, что девушка яростно мотает головой. Игорь обращается к ней на вы после почти года в бункере…

— Чего хочет этот человек? — равнодушно спрашивает Игорь.

Плавно, без резких движений достаю блокнот, который дала мне Алия — хорошо, что он лежит в верхнем незастегнутом кармане. Открываю его, беру ручку…

— Нет. Пускай Кира напишет, кто ты и что делал.

Отдаю блокнот девушке. Она начинает строчить в нем так же поспешно, как только что говорила. Потом поднимает глаза. Игорь подходит, берет блокнот, читает. Его губы чуть кривятся, хотя на улыбку это совершенно не похоже.

— Во-от оно что-о, — в монотонном голосе Игоря прорезается сарказм. — Значит, еще один спаситель…

Не нравится мне его тон! Тянусь к спрятанному под курткой пистолету — и тут мой шлем словно взрывается изнутри. Бетон, покрытый ржавой травой, мчится в лицо. Становится темно и очень тихо.

Башка раскалывается, руки скручены за спиной, запястья горят огнем. Кончиками пальцев нащупываю толстую проволоку и монтажную петлю в бетонной плите, за которую проволока закреплена. До конца скрутки пальцами не дотянуться. Все остальное тело свободно, но зафиксирован я надежно.

Куртка расстегнута, кобура на поясе ощущается ненормально легкой. Голове непривычно холодно… шлем! Черт, в нем же микрофон и камера! Если Игорь догадался отшвырнуть его подальше, на базе теперь не видят и не слышат, что происходит.

А вот я слышу кое-что.

— Кира, не переживайте, — судя по голосу, Игорь близко, но не настолько, чтобы я смог ударить его ногой. — Я его не убил — оглушил только. С тем, первым, признаюсь, не рассчитал. Но этот точно живой, тем более что он был в шлеме, так что череп не поврежден. Сейчас он придет в себя, и мы выясним, зачем нас похитили и как нам спастись. Только будьте добры, записывайте для меня все, что этот человек станет говорить.

Первый… Первым, видимо, был Рыбаков. И сейчас Игорь принимает меня за его подельника, за пособника похитителей. Почему? Наверно, потому, что Рыбаков тоже сказал, что пришел их спасти… Черт, тупо-то как вышло.

Ну хоть времени прошло немного — еще не стемнело, только сумерки стали чуть гуще.

— Вы ведь очнулись, — говорит Игорь. — Сами глаза откроете или вам посодействовать? После всего, что со мной произошло, пытками я не побрезгую. Я врач, так что могу сделать вам очень больно, причем в течение длительного времени. В ваших интересах рассказать все сразу, причем ясно и коротко — Кире тяжело записывать.

В чем-то он прав — нет никакого смысла прикидываться ветошью. Открываю глаза. Игорь стоит, скрестив руки на груди, метрах в пяти — никак не достать до него. Кира с блокнотом в руках сидит на груде одеял чуть позади него — видимо, я прикручен к бетонному блоку, на котором она раньше лежала.