— Так уж и нет? — обращаюсь прямо в ухо. — А цветы от кого? — намекаю на тот здоровый веник из фроловских роз, которые стоят в огромной вазе на прикроватной тумбе с женской стороны. — Поклонника завела, Ася Красова?

— Это муж принес, — жена, похоже, не сдается. — Хотел задобрить, потому что обманул.

— Обманул? — настало время изумления и бешеной экспрессии. — Когда? Как он посмел? Подлец! — впиваюсь в шею. — Чем от тебя пахнет, Цыпа?

— Птичьим кормом? — прыскает девчонка.

— Чем-то сладким! Напоминает карамель. Как ее, — пытаюсь вспомнить название того, что вязко и противно застревало у меня в зубах, сдирая только сделанные пломбы, — «Мечта», если не ошибаюсь?

— Я не знаю, что это такое.

Не много детка потеряла.

— «Снежок»? — накидываю вариантов, не обращая внимания на ее возню. — «Раковые шейки», а может быть, «Дюшес»? Кто подарил цветы? Я спрашиваю в последний раз, жареная птичка. Быстро отвечай, — рычу в ключицу и засасываю кожу. — Конец грядет, запартизанившаяся недотрога.

Фингал, синяк, засос… Гематома, подкожное кровоизлияние… Грубость… Сволочизм?

Однако я предпочитаю:

«Красовская метка!».

— Не прячь следы, — обвожу пальцем только-только проступающий сине-алый контур. — Хочу видеть, чтобы помнить.

— Помнить?

— Сегодняшнюю ночь. Запомни все, что мы творили. Аська?

— Угу.

— Мне будет сорок лет уже через три дня. Я…

— Ты Дева?

Это вряд ли! Определенно между ног не щель, а кое-что побольше.

— По знаку Зодиака, Костя, — она читает мысли, себя же поправляет.

— Давай устроим фотосессию по этому случаю. Я хочу альбом в качестве вашего подарка. Но…

— Я пересылала фотографии Тимки и свои, — тушуется, наверное, случайно кое-что из «избранного» вспоминая.

— У нас нет свадебных.

— Есть! — задирает голову, обратив ко мне лицо.

— Официальные и скучные, а я хочу живые. Пусть будет что-то, что сделано не по официальному принуждению, поводу или чьей-то просьбе, а потому, что мы так захотели. Это ведь не будет сложно? Как ты смотришь на такое?

— А что кроме этого? — жена становится передо мной и вглядывается в сверкающую перед ее носом мою кожу. — Очень нравится это пятнышко, Костенька, — прикладывается носом к здоровой родинке на моей груди, — у Тимки, кстати, есть похожее, но немного дальше.

— Под мышкой, — прикрыв глаза, припоминаю, что у сынишки на бочку, с правой стороны сверкает пятнышко, которое я передал ему.

У моего отца, у дедушки Тимоши, было в том же самом месте подобная отметина. От отца к сыну. От предка к юному потомку.

— Ася, ты согласна с предложением? — я на нее опять смотрю.

— Да, конечно. Будут гости? — пристраивается на моем плече, водит щечкой, почти не прикасаясь.

— Официально нет.

Хотя коллеги, подчиненные и просто мимопроходящие внепланово организуют что-нибудь. Здесь разговор короткий:

«Все люди — братья, а крепостное право уж много лет как отменили. Я не могу им это запретить, а вот подстроиться и сделать вид, что счастлив, — такое однозначно по плечу и вполне возможно»…

Жена лежит ко мне спиной и, выставив перед собою руку, рисует что-то в воздухе, а за окном уже вовсю сверкают молнии и воет жуткий ветер, ломая кроны кустарников-деревьев. Она считает? Ждет с нетерпением грома?

— Один, два, три, четыре…

«Я тебя люблю» — её слова, на которые я больше не смогу ответить. Ей «повезло»? Она ведь так сказала? Я сделаю для этого Цыпленка всё, но ответного признания девчонка не дождется: с этим однозначная завязка, на этом разговор закончен.

Четкий контур. Плечи, грудь, талия, крутые бедра и крепко сведенные ножки, немного согнутые в коленях, выставленные мне на обозрение блестящие в лунном свете ягодицы; и волосы, заплетенные в тяжелую косу, перекинутую ей через плечо, с которой она, как кисточкой играет, набрасывая легкие мазки на полотно, на котором мы с ней замираем в ожидании природного разрыва. Углубление на позвоночнике, две поясничные ямки и сладкий копчик, куда я направляю палец: вожу ногтем, почти штрихую, губами трогаю лопатку, лижу, причмокивая.

— Ася?

— Я очень счастлива.

— … — ее, по-видимому, еще не отпустило.

— Я так тебя люблю, а ведь еще недавно я тебя, — внезапно затихает, а переведя дух, спокойно продолжает, — боялась. Как чего-то жуткого! Костенька?

— Почему?

— Из-за ребенка.

— Не вижу связи, — подползаю ближе, обнимаю и притягиваю, повторяя форму, копируя сложение, ясный образ.

— Могу себе представить, что ты обо мне подумал, когда я появилась в этом доме. Но…

Я помню, как она сидела на парапете из дикого камня, поддерживала сына, спрятанного в слинге. Она смотрела с вызовом, боялась — это было очевидно, но не меня, а того, что, возможно, будет позже. «Возможно» навсегда осталось маловероятным и почти ничтожным.