Вот опять! Она сжимает свой живот, немного наклоняется и морщится от боли:

«Юля, что с тобой?» — настораживаюсь, отклеиваюсь от стены и подаюсь вперед. Девица шумно выдыхает и жалобно скулит, а я больше убеждаюсь в том, что завтрашний визит к гинекологу не столько прихоть, сколько острая необходимость.

Длинные распущенные волосы раскачиваются в такт ее шагам. Волны пружинят и слегка подскакивают. Густая светлая копна, которой, по всей видимости, ни разу не касалась острая рука стилиста-парикмахера. Стыдно признаться, но я точно помню, чем пахнет эта девка. Карамель! Сладкая, но все-таки с соленной нотой. Это запах маленькой девчонки, играющей исключительно с собой. Не потому, что невкусно, горько и противно, а потому, что уровень не тот, не та компания и уж стопудово не те по цели игры.

«Посмотри на меня» — пристраиваюсь возле двери, заползая носом в помещение.

— Тише-тише, — ночная гостья вздрагивает и обращается к ребенку, который, вытянув ручонки вверх, шустро двигает ногами. — Баю-бай…

«Она поет?» — я прикрываю веки. У нее красивый голос — это правда. Склонившись над ребенком, направив к нему свое лицо и погрузив два указательных пальца в пока еще не сжатые детские кулачки, она, переступая с ноги на ногу, танцует с лежащим на кровати сыном, суфлируя себе с ним детской колыбельной.

— Все будет хорошо, Тимоша. Мама рядом, детка. Да? Да? Ш-ш-ш. Вот так, — последнее произносит настолько тихо, что мне, шпионящим за ними, еле слышно.

Я необдуманно делаю один шаг и, приложившись лбом о деревянное полотно, затаив дыхание мгновенно замираю перед дверью:

«Костя, что с тобой?» — задаю себе простой вопрос.

Похоже, я полностью раскрыт? Девчонка замолкает, убирает руки, выпрямляется и поворачивается, теперь располагаясь в точности напротив меня. Худые руки, такие же по толщине колени, бедра, выступающие ключицы, большая грудь и четко обозначенные кости на грудине.

«Иди сюда!» — безмолвно обращаюсь к ней, рассматривая образ исподлобья. — «Ближе, ближе… Еще. Смелее. Ну?».

Наклонив на бок голову, растягивает рот доброжелательной, почти блаженной улыбкой. Стряхивает оторопь, раскачивая тяжелые локоны, подмигивает, а после прячет взгляд.

«Черт бы тебя подрал!» — отхожу назад, погружаясь в тень, дышу загнанным конем, активно раздувая ноздри, шиплю, разбрызгивая слюни, и чертыхаюсь, по-прежнему не раскрывая глаз.

— Спокойной ночи, Костя, — где-то возле раздается женский голос. — Я громко разговаривала? Помешала или разбудила?

— У тебя болит живот? — спрашиваю с закрытыми глазами. — Ты стонала, я слышал.

— Простое несварение. Некачественная вода. Завтра все будет хорошо.

— Ты разобралась с ванной? — решаюсь все же посмотреть.

— Да.

— Что-нибудь еще?

— Нет.

— Почему ты не сказала? — неожиданно шепчу то, что интересует больше всего. — Почему тогда сбежала? Тебе было плохо? Я обидел?

— Нет.

— Ты не ответила.

— Мне очень жаль.

Что сейчас мне эта жалость? Возможно, все могло сложиться не так. Что за отношения между нами? Какие перспективы? Где разойдемся, в чем совпадем… А если этот мелкий действительно мой сынок?

Отец, Петр Красов, не отдал меня матери, когда она решила от него уйти. Я совсем не помню эту женщину, потому как рано лишился дорогого сердцу человека, с кем должен был быть до гробовой доски. Смогу ли точно так же поступить с этой…

— Ася?

— Да?

Она напряжена? Приготовилась внимательно послушать? Следит за мной, чутко считывая настроение. Она заискивает, пытается мне угодить, а затем понравиться? Ей-богу, поведение ребенка, жаждущего одобрения от взрослых. Как будто я оцениваю ее ответы по пятибалльной шкале, а после сообщаю результат и заношу в табель успеваемости оценку, согласно которой ей предстоит влачить тугую лямку всю оставшуюся жизнь. Напоминает встречу брошенных детей с потенциальными родителями, приехавшими на смотрины в приютский дом. Малышня крутится под ногами и заглядывает большому дяде и красивой тетеньке в глаза, рассчитывая на успех в тяжелом предприятии.

— У него есть аллергия или непереносимость коровьего белка? — выпаливаю, вообще не заикаясь.

— Нет.

Я громко выдыхаю и довольно улыбаюсь, но тут же мрачнею и грубо добавляю то, что собирался вместо предыдущей ереси сказать:

— Ты не имела права за всех решать!

— Я ничего не решала.

— Не имела и не должна была. Почему не сказала? Я так и не услышал.

Как донести ей, что теперь я предоставляю ей исключительную возможность для получения премии за пока еще невыполненную работу?

— Было неудобно, — такой простой ответ.

— Неудобно драть бабу на потолке, Юля. Хорошо подумай. Одна попытка.

— Я…

— Ася! — несколько раз моргаю, как будто от наваждения избавляюсь. — Я помню. Просто оговорился. Не исправляй. Я ведь задал один вопрос! Тянешь с ответом? Нечего сказать? Что мне теперь от твоего оправдания, мол:

«Да, Красов, я была охренительно не права!»?

— Ты называл меня этим именем, — она тушуется и замолкает. Обхватив себя руками, делает шаг назад. — Тогда… — отводит взгляд. — Когда…