Шрифт:
– Ладно, Маркус, – сказал Ломас. – Сердюков решил, что вы задремали. Не заставляйте его ждать. Прогуляйтесь-ка с ним в колонию для финальной инспекции. Омнилинк-допуск к его импланту у вас есть. Поглядите, все ли там в порядке. Вдруг мы что-то упустили... Договорим потом.
Ломас исчез. А вслед за ним растворился в воздухе и поднос с коньяком.
– Капитан, – позвал я, – вы еще здесь?
– А?
– Извините, – сказал я, – задремал.
– Я понимаю, понимаю, – улыбнулся Сердюков. – Такой шок. Удивительно, что вы вообще говорите.
– Я уже в порядке. А у вас-то как дела?
– Да не очень хорошо, – ответил Сердюков. – Если честно.
– Что такое?
– Да вот помните, когда «Калинка» вас на детонацию программировала... Вас тогда отпустили, а меня эти мававы оставили для полиграф-проверки. Ну и нашли, жабы чертовы, один грешок.
– Какой?
Сердюков махнул рукой и покраснел.
– Даже признаться стыдно. Я, когда с собеседования в вашем офисе возвращался, решил немного похулиганить. Ну, схохмить. Полугару много тяпнул на радостях. Переулок в «Сите», где ваш особняк стоит, называется «Тупик Батыя». А я его переделал в «Тупик Батая» [15]. Маркером подмалевал. Вот просто из озорства, если честно.
– Интересно, – сказал я. – Я вашу проделку не видел. Это не я донес, если что.
– Знаю. Дрон с высоты снимал. Когда вы от моего импланта отключились, меня проверять стали, нашли в базе мэтч, увидели надпись – и припаяли хулиганство с вандализмом. Правда, со смягчающими обстоятельствами. Сначала велели дело Троедыркиной закончить, потому что я в колонии все ходы и выходы знаю, а потом перевели из жандармов в пациенты. Прямо на месте. Два года впаяли... Может, полгода по досрочке скостят.
– Вот как.
– Да.
– Что-то много дали, – сказал я. – За такую мелочь.
– Да мне еще повезло, – сказал Сердюков. – Хорошо, я знаю, как жандармы мыслят. Сам ведь жандарм. Убедил следака, что ничего плохого в виду не имел, а, наоборот, исправлял идеологическую ошибку. Шарабан-Мухлюев, говорю, одобрил бы сразу. Понял бы. И цитатами, цитатами... Поэтому только двойкой и отделался. А иначе восьмерку бы кинули, не меньше.
– И где вы теперь?
– Да там же. В родной семьдесят второй. Вы не думайте, у меня нормально все. Я ту же научную работу веду, просто на шарашке. И еще крутить хожу вместе с зэками. Которые не в отказе.
– А зэки опять в отказе?
Сердюков кивнул.
– Петух у нас строгий, законник. Так что отказничаем. Не так, конечно, как при Кукере. Свою зеленую норму даем... Да, еще перед второй ветробашней эстраду поставили – теперь артисты морально поддерживают, пока крутим. Ну, в смысле, голограммами под фанеру. Воодушевляет...
Мы замолчали. Все уже, в сущности, было сказано.
Сердюков съел еще один мандарин, уже без особого энтузиазма. Видимо, понял наконец, что телесного человека на поверхности они не насыщают, и теперь просто наслаждался вкусом.
– Ну ладно, – сказал он. – Я пойду.
– Идите, капитан, – ответил я. – Даст бог, еще свидимся.
Сердюков встал и пошел к двери.
Он сделал всего два шага, а я уже сел на его имплант – прямо как ковбой на любимого жеребца.
Я поймал тот самый момент, когда капитан покидал симуляцию и жандармы снимали с него коммутационный шлем. Я думал, он окажется в какой-то комнате – но Сердюков сидел прямо на велораме, среди других крутящих педали зэков.
Впереди была вторая ветробашня – и перед ней действительно теперь стояла эстрада. На ней прыгал одетый в форму улан-батора шансонье с зеленым коловратом на черепе и пел:
– Ветры и версты, улетающие вдаль!
Сядешь и просто нажимаешь на педаль!
На педаль!
Даль-даль-даль-даль...
Даль-даль-даль-даль...
Коловрат был предусмотрительно перечеркнут красной губной помадой. Видно, сам певец в даль не хотел. Сердюков вздохнул и покосился на винт ветробашни, медленно поворачивающийся в синем утреннем воздухе. Его глаза сползли на висящий внизу плакат:
ДАЕШЬ СТО СОРОК МЕГАПОВОРОТОВ!
Затем, уже с хмуроватым прищуром, он уставился на будку ветроредуктора. Мне показалось, что я уловил его мысль.
«Широка ты, жизнь. Вертеть – не перевертеть. Ну а если кто у нас крутит не по совести, так ему самому перед Богом ответ держать. А ну-кось...»
Нажав на педаль, Сердюков продавил ее до дна траектории, разминая задубевшую смазку, потом двинул другую – и круть пошла, сначала туго, но с каждым поворотом педалей все шибче и шибче.
Сердюкову было неуютно и холодно крутить на морозе.