Никто на меня не давил.

И не давит.

– Север, ты только сына не бросай, ладно?

– Люд…

– Она очень хорошая, эта твоя женщина. Мила.

Откуда? Чёрт…

Милана ничего мне не сказала.

Виделись?

Люда кивает.

– Мы разговаривали…

Мгновенно ярость затапливает. Люда виновата в том, что Мила мне отказала? Встреча с Людей так повлияла? Мила из-за неё?

И так же мгновенно я эту ярость гашу.

Они обе в своём праве. И моя жена и моя любимая женщина.

Обе в своём праве.

Тут один я полностью по всем фронтам неправ.

– Она любит тебя. Ты… ты сделал правильный выбор.

Если бы еще понимать, когда и как я его сделал!

Что-то мне подсказывает, что выбора-то как раз и не было.

Нет выбора. Тебе просто даётся это и всё.

Как моей жене далась эта вот непонятная любовь ко мне. Очень я буду рад, если ей удастся от неё избавиться, потому что я не могу.

Не могу.

Потому что я всё-таки хочу сломать систему. Пойти против неё.

Или просто сделать так, как должен сделать?

Не плыть по течению, периодически вздыхая об утраченном. Не жить во лжи.

Да уж, тянет пофилософствовать в Питере, тянет.

И пострадать.

В Москве лучше?

Не знаю. Проще, возможно. Не давит это постоянное ощущение того, что ты живёшь в городе, в котором жили Онегин и Раскольников*. И это больше город Родиона Романовича и Фёдора Михайловича чем твой.

Или просто в некоторых ситуациях мы, жители северной столицы сильно заморачиваемся?

А жители столицы простой – нет?

Тесть в ярости, разумеется. Хоть и дышит уже еле-еле.

– Ребёнку года нет, вы разводиться собрались, ты в разуме, Северов?

Я не готов обсуждать наши действия в таком тоне, но я всё понимаю.

– Нет, я сразу ей сказал, что ты мудак, но чтобы…

А вот это враньё, Богдан Романович, враньё. Это вы её, в том числе, толкали ко мне и к этой свадьбе. Вы постоянно девочке говорили – посмотри, посмотри какой мужчина, Арсений Северов, как прекрасно было бы породниться с таким семейством. Было? Было.

Я не произношу вслух, но мы с Богданом столько лет знаем друг друга, что легко читаем мысли. Он мрачно усмехается.

– Да уж… Хотя бы до года подожди. Не позорь семью. Или у тебя какая-то сучка беременная? Требует?

От сучки беременной разгоняюсь мгновенно от адового льда до температуры солнечной короны. Твою мать, какого хрена? Я давал повод?

Блядь… давал. Это я изменил. Я.

Но я не позволю называть любимую женщину сучкой.

– Богдан Романович, я бы попросил…

– Я бы тоже тебя попросил. А был бы помоложе еще и пиздюлей навешал тебе, сосунку. Что мне теперь прикажешь делать? Я думал, оставляю дочь единственную в надежных руках, а это вот всё, что?

Мы в больничной палате. И он под капельницей. И прогнозы херовые.

И я бы мог подождать пока он… Но я не настолько мудак всё-таки.

– Вы же знаете, что я не брошу Люду.

– А ты брось! Брось, понимаешь? Оставь её в покое. Не маячь на горизонте со своей помощью. Пусть найдёт нормального помощника. Нормального мужика, который возьмёт её, со всеми её тараканами и заберёт себе. Присвоит. Чтобы больше такие мудаки как ты даже не смели рядом стоять с ней.

Да я-то готов. Сам бы ей нормального мужика нашёл, если бы мог.

– В общем, я вам озвучил расклад…

– То есть то, что ты бросаешь мою дочь и внука называется – озвучил расклад? Весело. Ладно, с остальным что? Я в твою контору бабла вложил немеряно.

– Я готов всё вернуть.

Это, конечно, кабздец как сложно и, по сути, полный крах всего, что я имею, но – да. Я готов.

Приятель, один из компаньонов, с которым я накануне обсуждал это дело просто покрутил пальцем у виска.