– Жене моей тоже хотелось.

– Что?

– Вот это всё.

– Ну, знаешь, Арсений Северов, извини, но…

– Стой.

Крепко хватаю за запястье, удерживаю, потом дергаю на себя, плевать, что игристое расплескивается. Мила вскрикивает.

– Прости. И послушай. Я женат. Да. На хорошенькой, милой девочке, которая меня обожает. Дочь друга отца. Я её с пелёнок знаю. Она для меня как сестра была.

– Арс…

– Погоди. Раз уж я начал исповедоваться. Дай закончить. Услышь меня. Просто услышь. Я её не люблю. Она это знает. И знает, что я изменяю. И её это устраивает. Ей хотелось красивую свадьбу, о которой полгорода говорило и в прессе освещали. Хотелось замуж за завидного холостяка, который входил в десятку самых желанных женихов Питера.

– А ты был самым желанным? – вижу, что ёрничает, царапается, защищает свои границы. Еще и вырваться желает.

– Был. Обо мне даже журналы писали всякие ваши, женские. – отвечаю, усмехаясь, сам понимая, как смешно звучит. Хвастаюсь своей востребованностью.

– «Форбс»?

– Не совсем женский, но да, и они тоже.

– Как раз самый женский. Именно для прошаренных.

– Соглашусь.

– Зачем ты это рассказываешь, Арс?

Хороший вопрос. Снова её притягиваю, близко. Совсем. Чувствую дыхание. Касаюсь осторожно губами волос, висков. Наглею, опускаюсь к мочке уха. Она замирает. Терпит.

– Ты же понимаешь, что это ничего не меняет.

– Не меняет. Да. Просто я хотел, чтобы ты поняла. – шепчу, меняя тон. Прямо в ушко.

– В постель ты меня затащить хотел.

– И это тоже. Затащить и не выпускать. Потому что не вижу причин поступать по-другому.

– А я не вижу причин с тобой спать теперь. Прости. – резко отстраняется, но я её из рук не выпускаю.

– Что, совсем-совсем нет причин?

Милана смотрит прямо. Умеет она вот так вот смотреть. Не прячась, не тушуясь.

– Мне было очень больно, когда я узнала об измене Олега. Очень, очень больно. Я была подавлена, разбита, почти уничтожена. Как женщина, понимаешь? Измена уничтожает именно женское начало.

– Мила…

– Подожди, выслушай. Сейчас мне меньше всего хочется, чтобы по моей вине вот так же страдала другая женщина. Какой бы она ни была.

– Я понимаю.

– И всё равно предлагаешь секс?

Молчу.

Сложно с женщинами. Да, я действительно понимаю о чём говорит Милана. И всё равно предлагаю ей связь.

Я тоже умею смотреть прямо.

Глаза в глаза.

– Я хочу быть с тобой. Хотя бы эти несколько дней. Просто быть с человеком, который меня нереально зацепил. Который меня возбуждает, будоражит, волнует. С которым я хочу находиться рядом. В котором я чувствую родственное ДНК, понимаешь?

– Я понимаю, но…

Ничего она не понимает. Не понимает, насколько сейчас вот это её состояние меня ломает. Как мне хочется её получить именно такую. Отстранённую, недоступную, протестующую. Мечущуюся. От праведности и долга к удовольствию, блаженству.

Давай, милая, давай. Сдавайся.

Сколько осталось в жизни таких вот настоящих моментов, когда ты обнажён полностью, хоть еще и одет?

А я перед ней сейчас обнажён. Открылся полностью.

– Я хочу тебя. Тебя. Только тебя. Ты моя женщина на сто процентов. На миллион. Ты подарок. Ты бесценна. Ты единственная, неповторимая. Ты нужна мне.

Сдавайся же, ну?

– Арс…

Слабеет, дрожит, замирает, трясётся, кожа в рисунках мурашек, аромат.

Рвётся фольгированная упаковка резинки…

– Арс… нет…

Да, Милана, да. Просто скажи «да».

– Ненавижу тебя.