— Обещал, но не могу. Вы, конечно, с преступником не будете?

— Преступником суд объявляет.

Дергачев криво усмехнулся.

— Спасибо. Это по-человечески. Да и не доказали вы пока ничего.

— Не обольщайтесь! Докажу. Но я сыщик частный и вам препятствовать не буду. Пейте, если не боитесь, что это вам не повредит.

— Мне уже ничего повредить не может. Но это не признание. Доказывайте.

— В Горный Ключ ездила не Эрлена, а Марина.

Мазину показалось, что зубы Дергачева стукнули о край стакана. Заикаясь, художник произнес:

— Это какая-то черная, ненаучная фантастика.

— Да, есть тут нечто от приключенческой литературы, довольно лихо придумано, и можно было бы даже посмеяться над вашей ловкостью, если бы кровью не пахло.

— Это слова. А факты?

— Да я только фактами и оперирую. Вы уже поняли, я думаю, что фактов у меня достаточно. Я могу подтвердить их свидетельствами. Вы ссылались на проводницу. Пожалуйста. Я предъявил ей фотографии обеих сестер, и она указала на Марину, как на свою пассажирку.

— Через столько-то лет?

— Да, пожалуй, нынешнюю Марину она бы не узнала. Всю оставшуюся жизнь она заботилась о том, чтобы изменить внешность и особенно комплекцию. Это никого не удивляло. Естественно, что молодая карьерная женщина стремится беречь фигуру, не выглядеть толстушкой-простушкой, какой ее помнила проводница. Все-таки в одном городе жили, могли и повстречаться ненароком.

— Это ваша гипотеза. Все женщины только и думают о своей внешности. Но я могу признать, что в то время, несмотря на разницу в возрасте, они были схожи фигурами.

— Да, комплекцией. Но проводница без колебаний выбрала ту, что помоложе. Вы, кажется, тоже юность предпочли?

— Она сама ко мне в постель влезла! — угрюмо ответил художник и тут же замолчал, видимо, сожалея о сорвавшихся словах.

— Не жалейте, — посоветовал Мазин. — Это секрет Полишинеля, а будете отрицать, еще больше запутаетесь.

— Значит, думаете, что я убил Эрлену, чтобы на Марине жениться? Шило на мыло сменять? Плохо вы таких людей, как я, понимаете.

Мазин возразил:

— Позвольте с вами не согласиться. Немало я женолюбцев повидал, которым все в женщинах нравится, кроме записи в паспорте. Согласен с вами, такие не убивают, чтобы в законный брак вступить.

Дергачев оживился.

— Вот видите! Вы суть усекли. Я вас уважаю.

Мазину стало почти смешно.

— Вы меня в трудное положение ставите. По правилам я должен откликнуться соответственно: «И я тебя уважаю».

Художник померк.

— Понял. Не уважаете. Крыть нечем. За что меня уважать? Но ведь человека и на дне бездны обнаружить можно. Душу нетленную.

— На дно углубляться не буду, но, если вас это может утешить, я всегда считал, что преступник тоже жертва и собственную жизнь губит.

— Жертва обстоятельств!

— Каких? Мимо пройти не смог? Пикантно? Две сестренки.

— Две шлюхи! Давайте уж называть вещи своими именами. Про Сережку забыли? Он вам что напел? Он же ее видел в Ключе на вокзале.

— Кого? Эрлену или Марину?

— Он же узнал!

— Парик, который принадлежал Эрлене и который ему, между прочим, очень не нравился. Но ни с той, ни с другой он в Ключе не разговаривал.

— Это по его словам. Он же был ее любовникам, лицо заинтересованное.

— Так вы жену из ревности убили? — усмехнулся Игорь Николаевич.

Дергачев приложил пальцы к вискам и застонал.

— Я не убивал Эрлену.

— Расскажите еще о телеграмме и о записке.

— Я не убивал, — снова простонал Дергачев, — а телеграмма была. И еще записка…

— Записку вы, положим, выдумали.

Он затряс головой.

— Нет, честное слово, нет. Я порвал ее, но записка была, была. Эрлена знала о Марине и писала…

— Откуда? Но, что бы она ни писала, вы ведь прекрасно знаете, что она не сбежала и не могла писать из Горного Ключа.

— Не я ее убил, не я, — продолжал повторять художник, хотя уже молча согласился с тем, что Эрлена убита, и не протестовал против предположения, что она погибла до отъезда, иными словами, не уезжала. Но это пассивное признание и смущало Мазина, потому что оно выглядело каким-то нелогичным полупризнанием с одновременным отрицанием собственной вины.

— Кто же вывез труп на машине?