— Кажется, вы оказали первую помощь Эрлене Михайловне?

— Ну, уж и помощь! Скажете!

Соседка оказалась скромной.

— Не помните, что с ней случилось?

— Муж говорил, что она сунула палец в кофемолку.

— Муж? А сама она разве не говорила?

— Да я ее и не видела. Я вообще крови боюсь.

— Но на следствии вы травму подтвердили?

— Конечно. Муж же йод просил.

Очередной вопрос возник почти случайно:

— Саша! Что-то мне не нравится ваш вид.

Выглядел Пашков и в самом деле незавидно.

— А мне больше не нравится содержание, а не вид.

— Совсем недавно вы были вполне довольны своим существованием.

— Да, был, точнее, убеждал себя в этом. Не тут-то было. Большое заблуждение, что самообман легчайший из обманов.

— При чем здесь самообман? Вы же вполне обеспечены по своим потребностям, не так уж обременены работой, свободны лично и общественно и даже, как многие сплетники замечают, пользуетесь вниманием самой заманчивой женщины этого Дома. Разве не так?

— Все так. С одной поправкой — дом-то сумасшедший, вертеп.

— Наверно, не больше, чем вся страна, а возможно, и шар земной.

— Не спорю, но мне это все больше действует на нервы. А что касается заманчивой женщины, то дорого яичко к христову дню. Надоело объясняться ей в своем импотентстве.

— Не верит? В общем-то женщинам почему-то трудно понять эту нашу проблему.

— Вот именно. Она считает, что мы с ней наделены кучей органов, которые могут заменить мой один бездействующий, а то и вдохновить его.

— Ну, попробуйте, черт побери! Чем вы рискуете? Самолюбие мешает?

— Однажды я был на фабрике шоколадных конфет. В цеху их разрешали лопать выше горла. Так вот, цементный пол был покрыт раздавленным шоколадом. Его никто не хотел есть.

— Так вы пресытились? Бедная Настя.

— Я не пресытился. Просто шоколада много не съешь. К тому же она безумно болтлива, и крыша у нее давно под острым утлом.

— Опять-таки думаю, что угол не острее, чем у других.

— Как сказать! Она, например, и сейчас убеждена, что Артур инсценировал первый выстрел.

— Да? Под этим углом вы ее крышу рассматриваете? А если сменить угол?

Но это уже был вопрос не к Пашкову.

— Вы, Настенька, все хорошеете! — сказал Мазин, дожидаясь заказа в кафе.

— Только вы и заметили.

— Неужели находятся такие, что не замечают?

— Ваш приятель Саша номер один.

— Да плюньте вы на него, глупого. Ну, на что вам эта старая калоша?

— Жалко мне его, — произнесла она с неожиданным чувством.

— Не жалейте. Он отшельник в этом мире, созерцает его с философским спокойствием.

— Нет. — Настя поставила перед Мазиным заказанный коньяк и, нарушая правила, присела к столику. — Он о самоубийстве думает.

Мазин вспомнил серое лицо Пашкова и почувствовал, что она близка к истине.

— И вы хотите его спасти?

— А что в этом плохого?

— Ничего. Напротив. Флаг вам в руки. А, кстати, почему вы решили, что Артур Измайлович устроил инсценировку с первым выстрелом? Ведь убили его в конце концов.

— Туда и дорога. Потому, что подлец, — ответила она сразу. — А покушение придумал с целью, с какой, не знаю, но мерзкой, это точно. Да не вышло. Переиграл.

— Его вам не жалко?

— Вот уж кого жалеть! Похабник. И Лильку ограбить хотел вместе со своей шлюхой из департамента. Слушайте! Не ищите вы, кто их убил! Ничего он плохого не сделал.

— Это все-таки убийство, Настя.

— А как же очищаться от дряни? Артур мне лично говорил. Попытается лапу запустить под кофту или под юбку и нашептывает: «Ты не ломайся, у нас большие баксы будут. Такую лечебницу на озере отгрохаем». — «Да не отдаст вам Лилька землю». — «А кто у нее спрашивать будет? Она же не правоспособная. Ей лечиться нужно». Вот сволочь!

— Кто же убил их, по-твоему?

— Если сами не знаете, я не скажу.

Руслан оказался горячим и многословным.

— Я какой был? Зеленый, глупый. Это она меня в дурдом заперла.

— Зачем?

— Из-за пистолета. Она хотела, чтобы я ювелирный брал. Жадная была. У отца парабеллум утащила, мне дала. Но я не мог так идти, уколоться нужно было. Я же не бандит. Я никогда не грабил. Я пошел за дозой. Для храбрости, понимаешь? Я никого не убил. Я стрелял, правда, но я не убивал, я убежал, я отдал ей пистолет. Говорю, возьми, я больше на такое дело не пойду. Она меня испугалась, и в дурдом.