— Понимаю, — кивнул Вилли. — Конкретный и неопровержимый факт?

— Именно.

— Судье и присяжным такое, наверное, нравится? Даже лучше, чем признание, а, Харри?

Полицейский кивнул.

— Фарс, Харри. Я задумывал это как фарс, где актеры появляются и уходят через двери. Я позаботился о том, чтобы соседи видели, что мы сидим на террасе, перед тем как завести Лисбет в спальню. Там я достал пистолет из ящика с инструментами, и она, широко раскрыв глаза, — да-да, совсем как в фарсе! — посмотрела на ствол с глушителем.

Вилли вынул руку из-под одеяла. Харри увидел в ней пистолет. С черной шишкой, навинченной на дуло. Пистолет был направлен в его сторону.

— Присядь, Харри.

Харри сел на стул, чувствуя, как острый шпатель уткнулся ему в бок.

— Она не понимала самого комичного. Разумеется, тут должна была быть поэзия. Тут должен был быть половой акт, при котором я бы забил горячий свинец туда, куда обычно извергал семя. — Вилли встал с постели, та булькнула и заколыхалась. — Но фарс требует стремительности. И мне пришлось сочинить быструю развязку.

Голый, он встал перед Харри и поднял пистолет:

— Я направил дуло на ее лоб, который она сморщила от удивления, как делала это, когда считала, что мир несправедлив или просто непонятен. Как в тот вечер, когда я рассказал ей о пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион», на которой основывался мюзикл «Моя прекрасная леди». Там Элиза Дулитл выходит замуж не за профессора Хиггинса, который из уличной девчонки превратил ее в образованную мадемуазель, а за молодого Фредди. Лисбет была вне себя: она считала, что Элиза всем обязана профессору, а Фредди — неинтересный и ничтожный человек. Знаешь, Харри, я начал плакать.

— Ты псих, — прошептал Харри.

— Очевидно, — серьезно согласился Вилли. — То, что я сделал, чудовищно. Здесь не хватает того самообладания, которое можно встретить у людей, движимых ненавистью. А я обычный человек, следующий движениям сердца. А оно призывало меня к любви — той самой, которая Божий дар, которая превращает нас в Божьи орудия. Разве пророков и Христа при жизни не считали безумцами? Конечно, Харри, мы безумны. Безумны, зато чище всех в этом мире. Когда люди скажут, что то, что я сделал, — сумасшествие и у меня нет сердца, я спрошу в ответ: «У кого же в действительности нет сердца? У того, кто не может убить свою любовь? Или у того, кто любим, но не умеет любить в ответ?»

Последовала долгая пауза.

Харри откашлялся:

— Так ты ее застрелил?

Вилли легко кивнул.

— У нее во лбу появилась маленькая ранка, — сказал он с каким-то удивлением в голосе, — потом — черная дырочка, будто ее прокололи гвоздем.

— А потом ты решил ее спрятать. В единственном месте, где ее наверняка не нашла бы даже полицейская собака.

— В квартире было жарко. — Вилли смотрел поверх его головы. — О стекло билась муха. Я снял с себя всю одежду, чтобы не запачкать ее кровью. Нужные инструменты лежали в ящике. Кусачками я отрезал ей средний палец на левой руке, раздел ее, достал пульверизатор с силиконовой пеной и заделал пулевое отверстие, рану на месте пальца и все остальные отверстия в ее теле. С утра я уже спустил матрац, и теперь он был наполнен водой лишь наполовину. Я почти ни капли не пролил, когда засовывал ее внутрь через проделанную прорезь, и заделал шов с помощью клея, резины и сварочного пистолета. Это оказалось легче, чем в первый раз.

— И с тех пор она лежит там? Погребенная в собственной постели?

— Нет-нет, — возразил Вилли, продолжая смотреть мимо Харри. — Я не хоронил ее, скорее, вернул в утробу. Это стало началом обновления.

Харри понимал, что самое время испугаться, не бояться уже опасно. Лучше будет, если в горле у него сейчас пересохнет, а сердце забьется в бешеном темпе, но вместо этого он ощущал только усталость.

— А отрезанный палец ты запихнул себе в анус? — уточнил Харри.

— Хм, лучше места не найти. Я же знал, что вы придете с собакой.

— Можно было найти и другой тайник, погерметичнее. Дело, наверное, в твоем извращенном понятии об удовольствии? Куда, например, подевался палец Камиллы Луен, который ты отрезал до того, как убить ее?

— Камилла, да… — Вилли кивнул, улыбаясь так, словно для него это было приятным воспоминанием. — Пусть это останется нашей с нею тайной, Харри.

Он снял оружие с предохранителя.

— Отдай пистолет, Вилли. — Харри сглотнул. — Все кончено. Этим ты ничего не добьешься.

— Разумеется, добьюсь.

— Чего же, позволь спросить?

— Того же, чего и всегда, Харри. Произведение закончится как надо. Неужели ты думаешь, что публике понравится, если я вот так просто дам себя арестовать и увести? Нужен грандиозный финал, Харри. Хеппи-энд. Если пьеса кончается плохо, я сам придумываю счастливый конец. Это…

— …девиз моей жизни, — прошептал Харри.

Вилли улыбнулся и приставил пистолет ему ко лбу.

— Я хотел сказать: «Девиз твоей смерти».

Харри закрыл глаза. Ему хотелось одного — заснуть и, покачиваясь, поплыть по реке. На другой берег.