— Представь себе, что в нашем случае задействованы и человеческая логика, и некий подтекст.

— Тогда это уже криптография, тайнопись. Для этого помимо логического мышления нужно умение задействовать подсознание и интуицию — все то, что ты знаешь, но не знаешь, что знаешь. Придется использовать линейное мышление и распознавание образов. Слыхал об Алане Тьюринге?

— Нет.

— Этот англичанин в войну расшифровывал немецкие коды. Проще говоря, выиграл Вторую мировую. Он говорил, что для расшифровки нужно сначала понять, в каком измерении действует противник.

— Это как?

— Скажем так, этот уровень выше букв и цифр. Надъязыковой. И ответы надо искать не на вопрос «как», а на вопрос «зачем». Понятно?

— Нет.

— Никто не понимает. Это, скорее, особый дар — вроде ясновидения.

— Предположим, мы знаем зачем. Что дальше?

— Дальше придется потратить уйму времени. Комбинируй варианты, пока не вымрешь.

— Нельзя мне вымирать. И уймы времени у меня нет. Побыстрее можно?

— Тогда есть только один известный мне способ. Транс.

— Ну, разумеется, транс. Вот теперь все понятно.

— Я не шучу. Продолжаешь смотреть на информацию, пока не избавляешься от всех мыслей. Все равно что перегрузить мышцу и вызвать ее спазм. Что-то в этом роде. В восемьдесят восьмом я четыре ночи подряд взламывал систему счетов Датского банка. На голом энтузиазме и капельке ЛСД. Получится подсознательно взломать код — считай себя королем. А если не получится…

— То что?

Эйстен засмеялся:

— Угодишь в психушку. Там полно таких, как я.

— Транс, говоришь?

— Ага. Транс. Интуиция. Может быть, немного фармацевтической помощи…

Харри взял со стола черный цилиндрик и поднес к глазам:

— А знаешь что, Эйстен?

— Что?

Он кинул тубу через стол, и Эйстен ловко поймал ее.

— Я пошутил насчет «Under My Thumb».

Эйстен положил тубу на край стола и нагнулся завязать шнурки на старых, ужасно грязных лыжных ботинках «Пума».

— Да знаю. Как там Ракель? — спросил он.

Харри пожал плечами.

— Ты от этого такой грустный?

— Возможно, — ответил Харри. — Мне тут предложили работу, и не знаю, смогу ли я отказаться.

— Значит, это явно не работа таксиста. Или предлагал не мой шеф.

Харри улыбнулся.

— Извини, но из меня плохой советчик по вопросам трудоустройства. — Эйстен встал. — Флунипам оставляю здесь. Поступай, как знаешь.

Метрдотель с головы до ног изучил человека перед собой. За тридцать лет работы у него выработался своего рода нюх на неприятности, а от этого человека неприятностями разило за версту. Не то чтобы всякая неприятность была во вред — гостям «Театрального кафе» как раз не хватало хорошего скандала, но это должна быть правильная неприятность. Например, когда молодой артист с галереи нараспев заявляет, что он из поколения новых талантов, а хорошее вино можно пить и без многолетней выдержки. Или бывший исполнитель главных ролей из Национального театра провозглашает, что ничего хорошего не может сказать о финансисте за соседним столиком, разве только то, что он гомосексуалист и посему не склонен к размножению. Ну а то, что сейчас лицезрел метрдотель, не обещало скандала. Просто скучная неприятность: неоплаченный счет, храп под столом или потасовка. Сначала он по внешним признакам (грубые черные джинсы, красный нос и бритый череп) принял его за пьяного рабочего сцены, который собрался в родимый погребок. Но когда тот спросил Вилли Барли, возникло подозрение, что это какая-нибудь помойная крыса из журналистского погребка под уличным рестораном с говорящим названием «Толчок». Метрдотель не испытывал никакого уважения к грызунам, которые беспардонно теребят то, что осталось от бедняги Барли после исчезновения его очаровательной супруги.

— Вы уверены, что означенный человек здесь? — спросил метрдотель.

Он открыл книгу заказов, хотя прекрасно знал, что Барли, как обычно, пришел ровно в десять и сел за свой обычный столик на застекленной веранде, откуда была видна Стортингс-гате. Удивительно было то, что приветливый продюсер впервые изменил себе и пришел в четверг. У метрдотеля даже возникли серьезные опасения насчет его психического здоровья.

— Не надо утруждаться, я его вижу, — заявил человек и исчез внутри.

Метрдотель вздохнул и посмотрел на другую сторону улицы. Да, основания опасаться за психику Барли были: поставить летом мюзикл в почтенном Национальном театре. О господи…

Нужного человека Харри узнал по копне волос, но, подойдя ближе, начал сомневаться.

— Барли?

— Харри! — Взгляд просветлел, но тут же снова погас.

Вилли Барли осунулся. Кожа, всего несколько дней назад свежая и загорелая, теперь выглядела мертвой, будто кто-то посыпал ее белой пудрой. Все тело словно съежилось — даже широкие плечи казались уже.

— Не хочешь сельди? — Вилли указал на тарелку перед собой. — Лучшая в Осло. Я всегда ее заказываю. Говорят, хорошо для сердца. Но нужно, чтоб было сердце, а у посетителей этого кафе… — Он махнул рукой, указывая на почти пустой зал.

— Нет, спасибо, — отказался Харри и сел.

— Возьми хотя бы хлебцы. — Вилли подвинул ему корзиночку. — В Норвегии больше нигде не подают настоящий хлеб с цельными фенхелевыми зернами. Как нельзя лучше подходит к сельди.

— Спасибо, не хочу. Разве что кофе.

Вилли подозвал официанта, попросил чашку и повернулся к Харри:

— Как ты меня нашел?

— Был в театре.

— А я ведь просил их говорить, что меня нет в городе. Эти журналисты… — Он показал руками, будто душит кого-то.