Мне хочется, чтобы он не останавливался. Сжал грудь в ладони. Подался вперед. Поцеловал с языком. А дальше…

Домечтать не выходит. Уже второй раз за этот дурацкий вечер по плечу вниз съезжают мужские пальцы. Только в первый я отшатнулась, а сейчас слежу за их движением и втягиваю его запах для задержания ускользающего эффекта.

Соскользнув по кисти, ладонь Тарнавского влитой ложится на талию. Мнет ткань. Не знаю, чувствует ли, что я подрагиваю.

Что будет дальше – не думаю. Радуюсь, что это еще не конец. Поддаюсь инстинктам. Приподнимаю голову. Тянусь губами. Хочу.

Мне кажется, он даст поцеловать, но нет. Тормозит, вжимая бедром в стену.

И держит, и не отталкивает. Как так?

– Сказала бы, что пьяная. Зачем приехала? – Спрашивает четко в губы. Я даже не знаю, дыхание его чувствую или прикосновения.

– Я могу быть пьяная. В пятницу. Вечером. – Говорю так много, чтобы больше шевелить губами. Чувствовать на себе его дыхание очень приятно. А ему?

– Ночью.

– Ночью, да…

– Можешь. Только зачем мне пьяная ты на работе, Юля? – Колкость ранит, но сейчас далеко не так, как могла бы. Я чувствую себя уверенно. Мне кажется, хотел бы – сто раз отступил, а так…

Давлю затылком на стену. Взгляд ловлю.

Я предложила. Не хотите – будете сами тянуться.

– Потому что вы меня сюда позвали, – перекладываю ответственность. Он принимает.

– Позвал. – Повторяет, спуская плотный взгляд к губам. Их печет. Хочу большего.

Чувствую, как большой палец с нажимом ведет по бедренной косточке. Чуть ниже. Это так интимно, что между ног простреливает.

Дыхание сбивается.

Я по-глупому ни о чем не думаю сейчас и хочу всего. А он думает.

Что именно взвешивает – не знаю. Мне известен только результат.

Мужское лицо, качнувшись вперед, касается моего. Губы мажут по скуле. Я издаю непонятный разочарованный звук.

Дальше же Тарнавский отталкивается от стены и снимает руку с моего бедра.

Я полупьяно слежу, как разворачивается, сжимает-разжимает кулак и отходит. Уже от своего стола оглядывается и по-холодному отчужденно кивает на дверь.

– Спать едь, помощница. Если пьяная – так и говори в следующий раз. Мне помощь нужна, а не проверять еще и после тебя.

Замечание жестоко опускает с небес на землю. Поправляю бретельку, киваю.

Разворачиваюсь и иду к двери, не оглядываясь.

В спину летит вроде как примирительное:

– Такси тебе закажу. Адрес скажи.

– Я сама. В состоянии. – Но щедрое предложение я не принимаю.

Глава 17

Юля

Выходные идут по одному месту.

В голове сумбур, а еще она полтора дня безбожно трещит.

Стыдно от мысли, что Тарнавский не так уж неправ: может быть я была пьянее, чем самой казалось. О том, как он перепроверял мое «творчество», все это время стараюсь не думать.

Как и о том, что произошло в кабинете с его позиции.

С моей… Оборвавшаяся магия, после которой осталось сожаление, обида, неловкость.

Он не вышел проводить до машины. Не спросил, добралась бы.

Я понимала, что ждать подобного – слишком самонадеянно, но и совсем отмахнуться не могу.

Зато я убедилась, что вокруг меня не сплошь слепцы. Очевидно, между нами с судьей Тарнавским химия. Но для него это — мелочь. Для меня — проклятье.

К сожалению, в отличие от забывшего обо мне Тарнавского, Смолин не забыл. Той же ночью пришлось отчитаться в переписке, что очередная операция провалена.

Недовольство «куратора» разбилось о мое перевозбуждение. Я сказала, что Тарнавский отправил меня, потому что была пьяная. Получила свое: «плохо, Юля. Старайся лучше».

Или что?

Напрямую мне еще не озвучили.

В понедельник я пришла на работу ровно к девяти. Волновалась, конечно. Понятия не имела, когда придет мой судья и как будет себя вести.

В итоге задрожала еще на знакомых шагах в коридоре. Дернутой вниз ручке. Он стремительно ворвался в пространство, которое я по-глупости считаю своим. Стряхнул зонт (на улице зарядил нехилый дождь), мазнул тяжелым взглядом.

Я получила свое:

– Доброе утро, Юля.

И, как бы, всё.

Уткнулась в экран, промямлила:

– Доброе, Вячеслав Евгеньевич. У вас сегодня три заседания…

– Я в курсе. – Перебил. Встретились взглядами. Я свой отвела. Он – нет.

Не хотела, чтобы читал обиду, а она прямо-таки пробилась.