– Так вот и слушай дело в пределах заявленного иска. Не дай бог тебе даже «помечтать» об уголовке. Ты не забывай, что перед тобой две реальных звезды. Мировой величины. И твоя основная задача какая? – натянула я тетиву своего лука.

– Э-э-э, ну вынести справедливое, правомерное, объективное решение, – неуверенно промямлила подруга.

– Твоя задача, милая моя Мария, – помирить этих двух заслуженных именитых спортсменок и закончить дело триумфом настоящей справедливости! – поставила я жирный восклицательный знак.

– Ух! Ну ты, Кузнецова, даешь жару! – восхитилась моя коллега.

А я тут же вспомнила наше с Таганцевым негласное расследование, в ходе которого я оказалась в «Яблочном спасе», и улыбнулась. Мои интересы простирались гораздо дальше моего беременного живота. И впервые с момента нашего расставания с Мироновым и известия о беременности мне интересно жить и дышать полной грудью.

Вот уже месяц с Фомой творилось что-то неладное. Если бы Сашку попросили сформулировать, что именно, то она, пожалуй, и не смогла бы, потому что все это было, скорее, на уровне ощущений, чем конкретных фактов. И тем не менее она отчетливо понимала: что-то не так.

По вечерам он все чаще и все дольше задерживался на работе. Нет, конечно, Сашка понимала, что он не может уделять рабочим процессам слишком много дневного времени. На носу уже Новый год, а вместе с ним и сессия, которую хотелось сдать без приключений. И если для Сашки под приключениями понималось лишь потенциальное отчисление с бюджета, то для Фомы они означали еще и неизбежную службу в армии.

Именно поэтому он исправно проводил в институте на парах первую половину дня, затем задерживался в библиотеке, готовясь к семинарам, и только после этого ехал на работу: заниматься делами их с друзьями пошивочно-вышивального цеха. Протестовать против этого Сашка не могла. Цех приносил доход, становящийся месяц за месяцем все больше. Глупо предъявлять претензии, когда твой молодой человек на глазах разворачивается в успешного и независимого предпринимателя.

Сашка, как будущий экономист, как-то попробовала разложить по полкам их «семейный» бюджет и приуныла. Получалось, что никакой семьи в полном понимании этого слова у них с Гороховым нет. А то, что есть, называется унылым словосочетанием «совместное проживание». Квартиру они снимали на паях, каждый платил свою половину. Продукты покупала Сашка на свои деньги, которые у нее, слава богу, имелись. Зато, если они выбирались в рестораны, то там расплачивался Фома. Выходило примерно одинаково: она подсчитала.

Одежду и всякие бытовые мелочи каждый оплачивал сам. Содержание машины тоже. Как таковые деньги Фома ей никогда не давал. И Сашка не знала, хорошо это или плохо. С одной стороны, ей на все хватало, да и становиться содержанкой независимый и успешный блогер Александра Кузнецова вовсе не собиралась. С другой стороны, если бы она снимала на паях квартиру с какой-нибудь подружкой, то со стороны их быт, наверное, выглядел бы так же.

Не было у них такого, чтобы сесть и спланировать общесемейные траты типа совместного отпуска или покупки, скажем, телевизора. Нет, телевизор им совсем не требовался, но дело ведь не в нем, а в том, что два близких человека обычно обсуждают, что именно им нужно купить, и откладывают на это деньги, и планируют, как именно отправятся за покупками, предвкушая проведенный вместе день.

Они с Фомой давно ничего не предвкушали, да и дней вместе практически не проводили. Если он освобождался на работе относительно рано, то еще заезжал к родителям: проведать больную бабушку. Анна Матвеевна, к счастью, шла на поправку, восстанавливаясь после перенесенного инсульта, сидеть с ней было уже не надо, но не упрекать же любимого мужчину в том, что он нежно относится к своей родне и заботится о бабушке.

В выходные Фома теперь тоже всегда уезжал. Либо в институт, либо на производство, либо к родителям. Сашка пару раз просила взять ее с собой – с Гороховыми-старшими у нее были прекрасные отношения, – но он каждый раз отговаривался и уезжал один. Еще Фома практически перестал дарить ей цветы, которые раньше регулярно покупал без всякого повода. А еще секс у них теперь стал редким и скучно-предсказуемым, как будто они оба были не молодыми девятнадцатилетними людьми, а давно живущими вместе пожилыми супругами, выполняющими обязательный, но не очень радующий ритуал.

Конечно, новизна отношений стерлась, да и острота того, что совсем недавно было запретным, возможным только урывками, тоже прошла. Сашка понимала, что, скорее всего, это неизбежность, случающаяся со всеми парами, вот только утраченной легкости и едва осязаемого, но постоянного флера счастья ей было жаль. Иногда практически до слез.

И самое ужасное, что это не с кем обсудить. Мама сидит в своем пансионате, в котором как сыр в масле катались матери-кукушки, собирающиеся избавиться от своих детей. Разговаривать с мамой Сашка могла через силу, не более чем по паре минут в день, отговариваясь делами. В один из таких разговоров мама вскользь упомянула, что познакомилась с фигуристкой Соней Майкиной.

Когда мама заговорила про Майкину, в ее голосе появилась какая-то странная интонация. Сашка ее заметила, но акцентировать на этом внимание не стала. Она знала, что Соня уехала в пансионат именно для того, чтобы тайно родить нежеланного ребенка, и тот факт, что они познакомились с мамой, служил лишним подтверждением того, что и мама собирается сделать то же самое.

Интересно, как она объяснит свое возвращение домой без ребенка? Не может же она признаться, что отдала его на усыновление. Скажет, что малыш умер в родах? Но это же не просто ложь, это же кощунство. Как после этого можно смотреть в глаза родным, друзьям, коллегам, слушать слова утешения и соболезнований? Когда Сашка просто думала об этом, ее пробирала дрожь отвращения.