Я не была так уж уверена в том, что Фому можно куда-то увести. Я знала, что он с огромным теплом и вниманием относится к Сашке. Явно не обычное детское увлечение, а серьезное спокойное чувство, проверенное годами. Вот уже скоро год, как ребята жили отдельно, и их любовная лодка и не думала разбиваться о быт.

Сашка и Фома были хорошей парой, да и Гороховым-старшим моя Александра нравилась. Вон, с деньгами на налоги ей помогли. И вообще принимают ее как родную. Тем не менее слова Сони посеяли во мне какую-то смутную тревогу. Нет, в то, что Фома может повестись на приставания Забреевой, я не верила ни капли. Но в том, что сама Аэлита способна предпринять атаку на чужого молодого человека, даже не сомневалась. Девочка действительно боец, привыкший добиваться поставленных целей и не стесняющийся использовать грязные методы. В то, что Аэлита не знала о том, что принимает допинг, я, в отличие от моей доброй и сохранившей детскую наивность дочери, не особо верила.

Так, и что мне делать? Предупреждать Сашку или не надо? А если она мне не поверит? С учетом возникшего между нами непонятного охлаждения, скорее всего, не поверит. Закричит, что я клевещу на ее подругу и на верного и ни в чем не повинного Фому. А если то, что сказала Соня, вообще неправда? Я вижу ее в первый раз в жизни, так почему должна безоговорочно принимать то, что она выдает за истину?

Промучившись до вечера, я так и не пришла ни к какому мнению, и уже собиралась все-таки позвонить Сашке хотя бы для того, чтобы просто услышать ее звонкий голосок и немного успокоиться, но не успела. Телефон зазвонил, и на экране высветилось имя моей подруги Машки. После моего выхода в декрет мы с ней ни разу не виделись, да и созванивались нечасто.

Это я теперь была птицей свободной, а Машка тащила на себе все расписанные на нее дела, а также мои, которые Плевакин передал ей после моего выхода в декрет. Муж, двое детей и хозяйство, в котором Машка была непревзойденным мастером, не оставляли особого времени для досужих бесед. Вот и сейчас подруга звонила, потому что ей не терпелось получить мой профессиональный совет.

– Слушай, Кузнецова, мне надо с тобой поговорить. Я прямо не знаю, что мне и делать. Мало мне было всего того воза, который я тяну, пока ты там по пансионатам прохлаждаешься, так Плевакин еще расписал мне иск Церцвадзе.

– Что-о-о-о? – не поверила своим ушам я. – Ксения Церцвадзе обратилась в суд?

– Да. Ответчик, догадайся, кто?

– Понятия не имею, – честно призналась я.

За всеми интригами мира большого спорта и фигурного катания, в частности, я совсем не следила, в отличие от моих сестры и дочери. Мне это неинтересно, да и некогда. Беременность и наше с Костей расследование не оставляли свободного места в голове, чтобы принимать всю эту мыльную оперу близко к сердцу.

– Ответчик – Наталья Саврасова. – Голос Машки звучал уныло. Никакого особого торжества от того, что она будет судить спор между двумя мировыми легендами фигурного катания, она не испытывала. – Ты же понимаешь, что пристальное внимание прессы к каждому моему слову обеспечено.

– И что, ты от этого нервничаешь?

– Дико, – призналась Машка. – Я буду от заседания к заседанию жить словно под микроскопом. Еще бы, такой скандал. Церцвадзе сцепилась с Саврасовой, да еще до суда дошло.

– Как по мне, так это просто бабские склоки, – устало отмахнулась я, думая о Сашке.

– Не скажи. Я просмотрела материалы дела. Там вполне можно говорить о клевете. И если грамотно квалифицировать слова Саврасовой, которые она не однажды бросила сгоряча, а повторила несколько раз на разных телешоу и в разных газетах как клевету с использованием средств массовой информации или совершенную в публичном выступлении. А это уже не просто гражданский иск, поданный о возмещении морального вреда за опороченную честь и деловую репутацию, а вообще возможная уголовная статья, грозящая сроком до двух лет и штрафом до миллиона рублей. Ты представляешь, как я приговариваю Саврасову к тюремному сроку? Пусть даже условному?

– Не знаю, Машка. Как по мне, так ты вполне можешь обойтись всего одним заседанием. И тогда тебе не придется до следующего жить в кольце прессы.

– Это как?

– А ты вспомни поговорку «Худой мир лучше доброй ссоры» и предложи истцу и ответчику пойти на мировую. Это как раз та самая ситуация. Понятно, что обе тренерши действуют на эмоциях. Но ты – судья, а значит, можешь эти самые эмоции отринуть и руководствоваться логикой.

– Но в таком случае я не пожну лавры справедливой и мудрой судьи! – возмущенно сказала подруга. – Это же такой случай, который, может, бывает раз в жизни. С одной стороны Саврасова, с другой – Церцвадзе, а посередине я в отглаженной мантии, строгая, но справедливая, выношу вердикт, которому, затаив внимание, внимают миллионы.

– Какие миллионы? – засмеялась я. – Маш, ты что, собираешься на стадионе решение выносить? Напомни мне, сколько вмещает самый большой стадион? Да это и неважно… Не думаешь же ты, что заседание суда будут онлайн транслировать? Так ты уж определись, что тебе важнее: спокойная жизнь без вынюхивающих все вокруг журналистов или всемирная слава.

– Да ну тебя, Кузнецова, – расстроенно произнесла Машка. – Вечно ты все испортишь. Если у тебя сейчас амбиции не простираются дальше твоего живота, из-за которого ты больше ничего не видишь, так и ладно. Другим обедню не порть.

– Дорогая моя подруга, вот потому что ты моя подруга, я тебе еще испорчю обедню. Ты чего размечталась про приговор и уголовное дело?! Разве дознание было? Кто-то дело уголовное возбуждал? Заявление о возбуждении подавал?

– Ну, нет, конечно… Лен, чего ты взъелась?! Я же просто предположила, что там и на состав можно натянуть, – пыталась защищаться Машка.

– Нет, дорогуша. Ты – судья! И предположений таких допускать не смеешь. Тебе подали исковое?

– Ну, да. Я же говорю тебе, – продолжала отбиваться от меня Маша.