Если бы он узнал, кто я такая и для чего пришла, он сократил бы расстояние между нами и вырвал бы мне горло еще до того, как я успела бы вымолить свою жизнь. То, что я не была верна Ковену больше, чем Сосудам, не спасло бы меня.

Не тогда, когда он узнает, что я — та, кто может его уничтожить.

Он посмотрел в мою сторону, заставив меня перевести взгляд на окно. Я проглотила раздражение от того, что меня застали за его изучением, за тем, что, как я могла предположить, было лицом, которое он привык использовать, чтобы добиться своего. Он, вероятно, думал, что я заинтересована, а я лишь прикидывала, какая задача передо мной стоит.

Соблазнить Сосуда.

Найти кости.

Тошнота подкатывала к горлу при этой мысли, при мысли о задаче, которую поставил передо мной мой собственный отец. Должен быть другой способ найти их, потому что мысль о том, что я смогу соблазнить бессмертное существо, выглядящее подобным образом, была смехотворной. Тем более что на самом деле он хотел только съесть меня.

И, вероятно, не самым веселым способом.

— Ковенант потребовал, чтобы я представил тебя им, как только мы прибудем, — сказал он, убирая телефон в карман пиджака.

Я окинула его взглядом, который, должно быть, точно передавал, что я думаю о том, что меня приведут к останкам женщины, которая сделала мою мать настолько несчастной, что та покинула единственный дом, который она когда-либо знала. Она инсценировала свою смерть, чтобы купить свободу, убила женщину, похожую на нее, и сожгла ее труп до неузнаваемости.

Несмотря на то, что она выбрала человека, без которого миру было бы лучше, — женщину, которая издевалась над собственным ребенком, смерть и то, что она сделала, преследовали мою мать до того дня, когда она тоже умерла и попала в загробный мир.

Я не стала притворяться, что не знаю о Ковенанте. Это было бы бесполезно, поскольку я четко знала, кто такой Торн, как только увидела его на пороге своего дома.

— Какой интерес может быть у Ковенанта ко мне, Директор Торн? — спросила я, отводя взгляд от дороги, которая быстро превратилась из тротуара в грунтовку. У него дернулся мускул на челюсти, и я не могла понять, раздражает ли его формальность обращения.

— Вы — последняя из их живых потомков. Думаю, лучше спросить, чего они не хотят от вас, мисс Мадизза, — сказал он, и его голос стал насмешливым, когда он произнес мое имя.

— И что будет, если я не захочу быть их домашней ведьмой? — я подняла бровь и вздрогнула, когда он наконец встретил мой пылающий взгляд. Золото вокруг его зрачков, казалось, горело, когда он изучал меня, пылая предупреждением, к которому он хотел, чтобы я прислушалась.

— Не только ты считаешь Кристальную Лощину тюрьмой, но мир еще не готов к нашему открытому существованию. Вы подвергли всех нас опасности, прожив вне стен тюрьмы так долго, как вы это делали, с той магией, которой вы обладаете. В твоих жилах заперта целая линия магии, пока твой брат не достигнет совершеннолетия и не потребует то, что принадлежит ему. Любая другая ведьма избавилась бы от него раньше, чем он успел это сделать, — пояснил директор Торн, убирая прядь моих рыжих волос с костюма. Она колыхалась на ветру, дувшем спереди машины, когда он бросил ее рядом со мной в качестве единственного признака того, что он хоть немного пострадал от нашей потасовки в лесу.

— Возможно, из-за этой эгоистичной жадности из Зеленых осталась только я. Может быть, ведьмы заслуживают той участи, которая ждет их без связи с магией, сформировавшей варды, — огрызнулась я, глядя на него.

Его лицо было так близко к моему, когда он повернулся в своем сиденье, его губы изогнулись в легкой ухмылке.

— Ты не получишь от меня аргументов в пользу того, что ведьмы — эгоистичные и жадные существа. Не забывай, что твои предки обрели свою силу, продав душу самому дьяволу. Магия, которая течет в твоих жилах, может быть зеленой, но сердце твое, как и у всех остальных, в конечном счете, черное.

Я рассмеялась, протянув руку между нами и ткнув его в то место, где должно было находиться его сердце.

— По крайней мере, у меня оно есть, — сказала я.

Его взгляд упал на палец, прижатый к рубашке, на то место, где только ткань отделяла нас от соприкосновения. Он неторопливо прошелся по моему пальцу и руке, по запястью и покрытой свитером руке, пока не поднялся и не встретился с моим взглядом.

— Я думаю, у людей есть поговорка, которая может сослужить тебе хорошую службу, — сказал он, протягивая руку и беря меня за руку. Он сжал ее так сильно, что мне показалось, будто кости моих пальцев скрепились, и опустил ее мне на колени. — Не тыкай в медведя?

— Что ты знаешь о людях? — спросила я, не желая смотреть на то место, где он все еще держал мою руку.

— Я знаю, что они не такие вкусные, как Ведьмочки, — сказал он, поднося мою руку к своему лицу. Он отогнул ее назад, обнажив мое запястье, поднес его к своему носу и вдохнул мой запах.

Я резко отдернула руку, борясь с его хваткой, и прорычала дикое предупреждение.

— Они также с гораздо меньшей вероятностью перережут тебе горло, пока ты спишь.

Он отпустил мою руку с небольшой кривой ухмылкой, обнажив намек на один клык. Я не могла понять, угроза это или обещание, хотел ли он внушить страх или надеялся на что-то более плотское.