— Стойте! Откуда это у вас?

Он смотрел на ключ, зажатый в ладони. Голос его был суров и строг. А во взгляде горел пожар. И ещё от него отчётливо несло спиртным. Наверняка открыл бутылку того дорогого бренди, что берег для особого случая. Правда вот, случай должен был быть совсем не таким.

— Откуда?! — он настойчив. И теперь в голосе слышится ещё и угроза.

И рука его на моём запястье вдруг сжалась слишком сильно. Ключ выпал, с гулким стуком ударился о паркет.

— Кай, больно! — то ли всхлип, то ли жалобный крик.

И он тут же испуганно отпустил. Перехватила ноющее запястье и прижала к груди. К горлу подкатил колючий ком, так и норовя выплеснуться болезненными рыданиями.

Нельзя. Не здесь. Не сейчас.

Я старалась не смотреть на него. Но слышала, как тяжело он дышит. Почувствовала, как он вновь приблизился и вдруг… обхватил лицо ладонями. Большими, горячими. Заставил посмотреть в глаза.

Секунда, вторая.

Я знала, что он в них ищет. Знала, что он уже обо всем догадался, потому как злость сменилась негодованием, волнением и… облегчением.

— Айрель… — шепот, почти что в самые губы. И он приник к ним в крепком поцелуе.

И отстраниться не дал, когда я попыталась его оттолкнуть. Лишь крепче прижал. И я почувствовала, как быстро-быстро бьётся его сердце под моей ладонью.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала с мольбой, пользуясь короткой передышкой.

И он послушался, отступил. И мне стало жаль разорванного прикосновения.

— Идем. Ты мне всё расскажешь, — он попросил мягко, но при этом не дал ни единого шанса для возражений.

Кай закрыл входную дверь на замок и повел меня вглубь дома. В гостиную, где дышал жаром камин, где было светло, и мне сразу стало неловко. За эту неприглядную внешность, за бесформенное оплывшее тело.

А он, будто не понимая, всё не сводил с меня взгляда.

— Кай, не смотри на меня… — И просьбы будто не услышал. Напротив, лишь подсел ближе и попытался завладеть ладонью.

Но я не дала. Одернула руку. Они ведь у меня теперь грубые, шершавые. И ногти обломанные, а местами обкусанные. Стыдно…

Но Кая это, кажется, мало волновало. Он всё равно перехватил руку и сжал меж своих ладоней, ухоженных, мягких и очень чутких.

— Не отстраняйся. Когда я прикасаюсь к тебе, я вижу тебя настоящую, — он отчего-то шептал. И в шёпоте этом крылось нечто интимное. Так говорят, когда хотят доверить самое сокровенное.

А ещё он находился непозволительно близко. Так близко, что я видела каждую черточку, каждую складочку, каждую родинку на его лице. И нестерпимо сильно хотела до него дотронуться. Отвести тёмные пряди волос, что падали на глаза. Коснуться шрамика, перечеркнувшего верхнюю губу, отчего улыбка у него выходила чуть кривоватой, но все равно светлой и обаятельной. Провести по линии носа, узкого, с еле заметной горбинкой чуть ниже переносицы.

Это лицо стало для меня родным. И так непривычно сейчас было глядеть на него, понимая, что не сможешь больше прикоснуться. А собственное лицо и вовсе хотелось спрятать под маской. Ну, или хотя бы свет приглушить — в темноте проще прятаться. И от него, и от себя самой.

— Это ведь не твоё тело? — Он будто прочитал мои мысли.

— Откуда ты знаешь?

— Тебе в нём неуютно… — Он даже не представляет насколько… — И то, прежнее, тоже не твоё, верно? — и вновь попал в точку, а мне осталось лишь согласно качнуть головой. — Где же тогда настоящее?

Вот теперь это было похоже на вопрос. Вопрос, на который он не знал ответа, и потому глядел сейчас напряженно, испытующе. И хотелось бы его успокоить… да только нечем.

— У меня его нет, Кай…

— В смысле? — он потряс головой, отчего отросшие тёмные волосы упали на глаза. — Но ведь было когда-то?

Он ещё на что-то надеется, цепляется за слова, пытаясь найти выход из этой безвыходной по сути ситуации. Он ещё хочет бороться. Тогда как я уже потеряла всякую надежду.

— Было… Давно…

— Расскажи, — попросил Кай и вновь заглянул в глаза. И его собственные, тёплые, светло-ореховые с тёмным ободком по краю радужки внушали доверие и странное умиротворение.

И рассказывать было совсем не страшно. Больно только. Немного. Где-то в глубине души, там же, откуда на поверхность поднимались воскресшие воспоминания.

— Мы жили в Озерной долине.

Я и родители.

Мама — тихая, скромная, уютная, всю душу вкладывающая в дом и полудикий сад, разбитый под окнами. Она высаживала белые розы и белый же душистый шиповник. Пекла сдобные пирожки с капустой и сладкой вишней, пусть бы и не было в том особой необходимости, ведь в доме держали кухарку. Но мама любила порадовать нас собственной стряпней. Говорила, что еда, приготовленная с душой, всегда вкуснее и полезнее обычной. Так оно и было.