Как ни странно, у меня хватило сил спуститься в кухню и разжечь печь — негоже пить молоко холодным. До краев наполнил жестяной ковш и поставил его на быстро нагревающийся диск.

Сам же опёрся бедром на видавший виды массивный стол и только сейчас почувствовал, как стынут ноги. Вот ведь дурень! Сам переоделся, а про обувь забыл — так и пришёл босой. Лечиться вздумал.

И пока я раздумывал, стоит ли подняться за тапочками или лучше дождаться, пока подойдет молоко, раздался стук в дверь. Даже не стук. Кто-то рьяно колотил кулаками по деревянной створке, обрушив на несчастную всё свое упорство и нетерпение.

И кого только принесло в такую рань? Очередной оборванец из Нижнего города попал в беду? Наверняка — только они могут так беспардонно ломиться в жилище незнакомого человека. Но я не держу за то обиды. И я, конечно же, открою. Вот только… смогу ли помочь в таком состоянии? Кажется, мне и самому бы сейчас помощь не помешала.

Прошлёпал босыми ногами до входа и, сдернув цепочку (странно, даже не помню, как я ее накинул), рывком открыл дверь.

На пороге стояла девушка вида весьма плачевного. Мокрая, с размазавшейся по лицу краской. Тёмные волосы в беспорядке рассыпаны по плечам, и с них чуть ли не водопадом бежит вода. Платье открытое, вульгарное, в таком только на показ выставляться. И рукав один разорван. Сразу видно — гулящая девка.

Вот только внутри… Мне даже прибегать к внутреннему зрению не пришлось, чтобы понять:

— Айрель…

Стремительный шаг вперёд, и я сгреб её в объятия. Прижал к себе, не чувствуя ни малейшего намека на сопротивление. Уткнулся носом в шею, и ноздри защекотал запах виски и приторно сладких дешёвых духов, которые ей совершенно не шли. Захотелось смыть этот запах, эту краску с лица, содрать платье и сжечь ко всем чертям. Вернуть ту, прежнюю Айрель…

Остервенелая радость с примесью злости. Здесь. Со мной. Вернулась…

Она тихонько всхлипнула в моих объятиях, и радость сменилась волнением. И порванный рукав, мокрые щеки и до крови прокушенная губа приобрели совсем иной смысл.

— Что они тебе сделали? — голос дрогнул, а мои собственные ладони, обхватившие незнакомое и в то же время такое родное лицо, сделались жёсткими, словно были слеплены из металла.

Я не позволю ей отстраниться, не позволю уйти от ответа, пусть и прочитаю его во влажных покрасневших глазах.

— Ничего… Я не позволила… Сбежала…

Правда? Или выдумка, чтобы мне было спокойнее? Вроде и не лжет, но отчего плачет тогда? Испугалась? Еще бы… очутиться в теле продажной девки.

Глубоко вздохнул, пытаясь унять волну несвойственной мне ярости, вмиг опалившей сознание. И на кого я только злюсь? На себя? На неё? На создателя, который позволил такому случиться?

— Кай…

Она почувствовала мою злость и мягко погладила по плечу, пытаясь успокоить, в то время, как это мне стоило бы успокаивать её.

— Всё хорошо. Теперь всё будет хорошо. Я не дам тебя в обиду.

Стер с девичьих щёк слёзы. Мокрые и холодные. Надо согреть ее. И напоить горячим молоком…

Твою мать!

Молоко всё-таки сбежало. Запачкало печь и пол. А в ковше осталась всего половина. Не хватит для двоих. Ну, ничего. Я ещё погрею. Теперь у меня на всё сил хватит!

Тонкие озябшие пальцы сжали кружку, а я, укутав девушку в шерстяной плед, принялся стягивать с неё туфли. Согревал маленькие ступни в своих ладонях.

— Почему ты босиком? — Мои собственные босые ноги тоже не остались без внимания.

— Сейчас обуюсь, — отмахнулся я.

— Кай… — и этот знакомый тон. Не наставительный, но… призывающий не делать глупостей.

– Сейчас… только тебя отогрею.

— Мне бы… — она запнулась и мягко высвободила лодыжку из моих рук. — Мне бы помыться не мешало.

Ох…

И как я сразу не подумал? Хотел же смыть этот запах публичного дома и чужие прикосновения, которые если и не касались Айрель, то касались этого тела. И от одной только мысли об этом меня чуть ли не выворачивало, и вновь возвращалась иррациональная злость.

— Я сейчас… Ванну погрею.

Вода грелась долго, медленно. Чугунная бадья на бронзовых ножках, казалось, вобрала в себя весь холод остывшего дома и промозглой осени, что подобралась незаметно, но верно. Я ежеминутно трогал воду, пытаясь поторопить время. Боясь, что вернусь в гостиную и не обнаружу Айрель в кресле. Уйдет или окажется, что и вовсе не приходила. А то, что было — лишь игра моего больного воображения.

Но она не ушла. Задремала, с носом укутавшись в плед. А ноги всё такие же холодные. Всё равно придется купать. Я поднял Айрель на руки и, пока шёл до купальни, она не проснулась. И только, когда я принялся освобождать её от платья, распахнула сонные глаза и стала вяло сопротивляться.