Драмм сидел, вытянув перед собой ногу, а Даббин разрезал повязку, затем размотал ткань, открыв крепкую деревянную шину, состоящую из четырех толстых пластин, скрепленных деревянными болтами, и обмотанную веревкой для большей надежности. Даббин провел руками по шине.

— Ничего подозрительного, — доложил он. — Дерево и нога.

Драмм нахмурился, словно грубая проверка Даббина причинила ему боль.

— А другая нога? — спросил Фитч. — Передайте Даббину нож, который вы носите в голенище сапога, милорд, или он сам вырвет его у вас.

Драмм достал из сапога маленький нож и швырнул Даббину.

— А теперь, — с удовлетворением продолжил Фитч, — Даббин, сними веревки с шины его сиятельства и раскрути болты. Они ему больше не понадобятся.

Даббин, склонившись, занялся работой. Александра почувствовала, что у нее в горле стоит комок, а желудок словно заледенел. Лицо Драмма ничего не выражало.

— Очень хорошо, — сказал Фитч. — Даббин, отойди, но не своди с них глаз, потому что змеи, как известно, могут укусить даже после того, как их раздавили.

— Теперь вы объясните, почему мы здесь? — хладнокровно поинтересовался Драмм.

— Буду счастлив, — ответил Фитч, поворачиваясь к нему. — Единственное, о чем я сожалел при последней попытке убить вас, это то, что вы не знали, почему я ее предпринял. Я так радовался успеху, когда увидел, что вы упали, и решил, что все кончено. Но вы выжили. Я чувствовал себя обманутым. Поэтому вернулся, чтобы найти вас и объяснить все перед тем, как прикончить, но мисс Гаскойн взяла вас в свой дом, чем сильно усложнила мою задачу. Хорошо, что вы выздоровели. Я понял слишком поздно, что месть теряет всякий смысл, если тот, кому хочешь отплатить, не знает, почему ты это делаешь и какое счастье это тебе доставляет. — Он прошел вдоль платформы, потом снова обернулся к Драмму: — Завтра я отправляюсь в Новый Свет. Теперь я могу уезжать, зная, что мое дело завершено. Это большое утешение для меня.

— Счастлив оказать вам услугу, — сухо заметил Драмм. — Но вы можете собраться с силами и объяснить мне, почему? Я понимаю ваш восторг, но не его причину.

— Игры кончились, — объявил Фитч. — Сейчас самое время признаться. Для вас нет спасения.

— Может быть, и нет, — сказал Драмм, — но и ответов тоже нет. Я обзавелся врагами во время войны, но ваше имя не значилось в их числе, как мне стало известно из моих источников. Если бы я когда-нибудь встречался с вами, то не забыл бы этого. Каким образом я вас оскорбил? Ведь вы оскорблены. Или я причинил вред кому-то из ваших родственников, может быть, возлюбленной? Убил кого-нибудь или соблазнил? Это возможно. В те дни мы все так поступали друг с другом, это нормально для военных действий.

Фитч отбросил всякое подобие любезности.

— Ложь, сплошная ложь, вы купаетесь во лжи! — закричал он, и его слова эхом отразились от стен помещения. Когда он заговорил снова, его голос звучал спокойнее: — Вы прекрасно все знаете. Это самое ужасное, что вы совершили. Вы убили его — величайшего человека, который когда-либо ходил по земле! Человека, чьи сапоги вы были недостойны лизать!

— Правда? — сказал Драмм. — И кто бы это мог быть?

Но Фитч уже снова расхаживал по платформе.

— Вы посещали его в январе в Лонгвуде. Вы и до этого посещали его. Он называл вас джентльменом, очаровательным человеком, который говорит на французском, как на родном языке, и знает военную историю. Почему ему было не доверять вам? Существует же понятие чести среди джентльменов. — Фитч попытался рассмеяться, но звук был похож на рыдание. — У вас даже не хватило смелости сделать это по-мужски, при помощи ножа, или пистолета, или хотя бы удавки. Он был солдатом, борцом, человеком, который заслужил честную смерть, а не то, что вы с ним сделали.

Драмм сел ровнее.

— В январе? Я тогда был на острове Святой Елены… В Лонгвуде? Вы обвиняете меня в убийстве Бонапарта?

Александра так резко выпрямилась, что Даббин шагнул к ней. Она снова обмякла, глядя на Драмма, Тот изумленно покачал головой.

— Это безумие. Он умер от заболевания печени, в мае. Я тогда был в Англии, вы должны это знать.

— Но вы что-то передавали генерал-лейтенанту Лоу, не правда ли? — настаивал Фитч.

— Послания из дома, — сказал Драмм с совершенно искренним недоумением.

— И яд, — промолвил Фитч. Он поднял руку. — Не отрицайте этого. Потоотделение, боли в желудке, тошнота, бледность и потеря аппетита — безошибочные симптомы. Вскрытие показало, что все дело в печени, но это было отравление мышьяком, мы-то знаем.

— Бога ради, — произнес Драмм. — Что за ерунда. Кто сказал вам такую глупость?

— Марчанд! — с триумфом заявил Фитч.

— Лакей? — спросил Драмм, нахмурившись. — Он сумасшедший, помешался от горя. Он был предан своему хозяину, но это полная чепуха! Послушайте, Фитч, не было никакой необходимости убивать Бонапарта. Война завершилась, все было кончено, и он знал это. Он действительно ослабел, думаю, он позволил себе сдаться. Он умер, потому что понял — потрясения закончились. Он был по-своему великим человеком, этого я не отрицаю. Возможно, он умер по той же причине, по которой дикий орел не выживает в клетке. Мы его не убивали. Я уж точно нет.