Хуайшань Хан вздохнул.

— Короче говоря, друг мой, полковник Ху превратился для нас из помощника в помеху. — Он снова погладил лоб Ци Линь. — Однако моя драгоценная лизи,моя ягодка, сделала так, как я просил. Неужели вы думаете, что она лишь по воле судьбы наткнулась на воинов генерала Куо? О нет. Убив Ху и явившись сюда, она выполняла программу, заложенную в нее.

— Каким образом? — На лице Чень Чжу было написано сомнение.

— Вот каким.

Хуайшань Хан извлек откуда-то пузырек со спиртом и кусочек ваты. Подняв руку Ци Линь, он повернул ее так, чтобы внутренний сгиб локтя смотрел прямо на него. Смочив ватку, он аккуратно протер кожу в этом месте. Затем в его руке очутился шприц. Сняв предохранительный колпачок, Хуайшань Хан выдавил из шприца капельку прозрачной жидкости и ловким движением погрузил иглу в вену Ци Линь.

— Все дело в регулярном применении этого средства. Честь открытия принадлежит полковнику Ху. Лекарство воздействует целенаправленно на кору головного мозга, подавляя “я” и “сверх-я”. По сути дела, оно стимулирует примитивные эмоции. Ненависть, страх, желание занимают у пациента центральное место в жизни. В столь неустойчивом состоянии он превращается в кусок глины, которому умелая рука мастера может придать практически любую форму.

Он спрятал пузырек и шприц в карман.

— И она ни о чем не подозревает?

— Ее сознание заблокировано в этом направлении, — ответил Хуайшань Хан. — Она моя снаружи и изнутри. Моя навсегда. Появившись здесь, несмотря на все преграды, стоявшие на ее пути, она доказала, что обладает незаурядными способностями. Теперь ей предстоит выполнить исключительно трудное задание.

Он взглянул на Чень Чжу.

— Многие до нее пытались убить Джейка Мэрока Ши. И все до единого потерпели неудачу. Судьба, не так ли? Однако судьба подобна океанскому прибою. Часы отлива и прилива чередуются друг с другом. Понимаете?

Я хочу править миром, —думал Чень Чжу, — а старого, сумасшедшего калеку заботят такие пустяки, как овладение сознанием юной девушки. Это настоящий позор. Он стремится лишь к удовлетворению свой жажды мести — занятие жалкое и пустое. Падение в колодец изуродовало не только его тело, но и разум. А ведь было время, когда он мог понять величие моего замысла и присоединиться ко мне в его осуществлении.

Чень Чжу покачал головой. Годы, проведенные в Шань, незаметно изменили его самого. Теперь богатство не значило для него ничего, да и неудивительно. Вожди местных племен разгуливали по своим владениям с карманами, битком набитыми великолепными рубинами, сапфирами и прочими самоцветами. Практически в одиночку распоряжаясь судьбой обильных урожаев маковых полей, они оставляли себе львиную долю прибыли. Однако не сокровища, имевшие в Шань второстепенное значение, но власть над своими людьми — вот что являлось главным источником их силы. И американцы, и русские оказывались неспособными утвердить свое могущество на этой земле именно потому, что не имели власти над ее обитателями. КГБ и ЦРУ пытались прибрать к рукам Шань, пользуясь, по сути, одними и теми же методами, а проще говоря, соря деньгами направо и налево.

Местное население открыто потешалось над жалкими потугами чужеземцев. Вожди, презрительно усмехаясь, отказывались вступать в какие-либо сделки. Здесь деньги пасовали перед властью. Власть контролировала крестьян, выращивавших сырье для производства опиума; власть распоряжалась воинами, охранявшими кустарные фабрики по переработке этого сырья; власть гнала караваны мулов, груженных зельем, по крутым склонам гор туда, где их поджидали предприимчивые и жадные торговцы.

За долгие годы, проведенные в изгнании, вдали от родного Гонконга, Чень Чжу твердо усвоил одну истину: подлинная власть заключается в господстве одного человека над другим. Обладатели же сколь угодно гигантских сокровищ, считающие, будто располагают какой-то властью, пребывают в плену иллюзий.

Хуайшань Хан, в течение многих лет отстраненный от подлинной власти, набивал свою виллу всевозможными редкостями и диковинами, стоившими норой целые состояния. И что с того? После смерти владельца сокровищница неминуемо опустеет. Ее содержимое окажется разграбленным, растащенным по частям случайными людьми, проходимцами или даже государством. И что останется в результате? Ничего такого, что навсегда запечатлело бы в себе образ ушедшего в небытие человека.

Но то, что замыслил Чень Чжу, рискованное и грандиозное предприятие, затеянное им, должно было навеки преобразить весь мир. Подобно египетским фараонам, он собирался воздвигнуть себе вечный монумент — свидетельство его недолгого пребывания на этой планете.

Я оставлю жадность для тех, чьи мелочные души трепещут при виде добычи, —рассуждал он сам с собой. Именно жадность и была написана на лице Хуайшань Хана, когда тот разглядывал спящую девушку, представлявшую для него такую большую ценность. Он жаждет завладеть тем, что недоступно ему, —подумал Чень Чжу. — А это фактически и есть определение жадности. Он хочет ребенка. Из-за этогонеобычного желания, ощущения лишенности чего-то необходимого и проистекает его лютая ненависть к Ши Чжилиню. И, быть может, в этом причина его привязанности к бедной девушке, его открытого восхищения ею и непонимания тяжести мучений, которым он подвергает ее.

Глядя на Хуайшань Хана, Чень Чжу поражался разрушительному влиянию времени на тело и душу смертного. Ну чтож, — сказал он себе. — Тем более мне следует поторопиться с осуществлением своих планов. Мир стоит на пороге новой эры.

Утром каждого четверга Даниэла Воркута получала донесения от Митры. Их доставлял специальный связной. У Даниэлы уже вошло в привычку выделять час перед обедом, на протяжении которого она внимательно изучала шифрованные послания своего лучшего агента в Азии, неутомимо искавшего доступ к секретам Камсанга.