Жена Фумуса вынула ствол и подносила его к собственному подбородку, очевидно собираясь распрощаться с жизнью. Но Константин сбил Секунду со стула, вцепился в руку с пистолетом. Секунда завертелась под ним, довольно ловко, к досаде Константина, перехватила пистолет другой рукой, попыталась выстрелить в голову Константину, а не себе, за что тот, осыпаемый штукатуркой и осколками плафона с потолка, изо всех сил ударил ее лбом в лицо, но старался он зря: это не оказывало того ошарашивающего эффекта на драконов, как на людей. Последовал еще один выстрел, который прошиб Константина сбоку, и он сразу потерял бoльшую часть боевого энтузиазма. Впрочем, ему хватило и того, что осталось, чтобы снова схватить пистолет. И тут он почувствовал, что в шею ему что-то впилось, левую руку словно ударили током, и она резко ослабла. Он ощутил еще несколько таких уколов в разные части спины, догадался, что это стилет, вынутый Секундой из сумки свободной рукой, навалился всем телом на эту руку, чтобы она перестала быть свободной, подумал: «Хорошо, что она себе в горло не догадалось ткнуть стилетом, а то все было бы зря», и налетела группа захвата. Константина оттащили, Секунду держали, девочку куда-то несли. Взорвалась еще одна хлопушка.

Константин, лежавший навзничь, увидел, что ширящаяся лужа его красной крови, лившейся из онемевшей спины, пытается соединиться с такой же лужей синей, которая уже натекла из в кои-то веки кротко валявшейся Волитары. Константин представил, что, если лужи смешаются, будет некрасиво, он силился вспомнить, какой цвет тогда получится, но его никакой не устраивал. Он попытался заслонить свою лужу рукой, но пальцам попалась ладонь Волитары, и он сжал ее кисть, а та была одинаково холодной что у здорового дракона, что у мертвого, что у раненого. Это было до такой степени грустно, и, позже анализируя эти события, Константин решил: именно от этой грусти он и отключился.

Это рукопожатие почти сразу же аукнулось ему по возвращении с того света.

Как только он более-менее пришел в себя и смог говорить (хотя первое, что он сделал, — это принялся шевелить пальцами левой руки, а они, к счастью, пусть плохо, но шевелились), к нему в кресле-каталке привезли Волитару. За спиной санитара виднелся Волитарин муж и трое Волитариных детей, подстриженных и одетых таким образом, что Константин не сумел определить в них мальчиков или девочек.

— Нас камера снимала, — сообщила Волитара. — Я из одного кадра экспертов фотографию сделать попросила. Ты, какая милота есть, посмотри!

Она вытащила фото в рамке, на котором рука об руку лежали она и Константин. Демонстрируя фотографию, она издала звук умиления, Константин скривился, а ее муж, выгадав момент, пока на него никто, кроме Константина, не обращал внимания, с непроницаемым лицом показал взглядом на жену и покрутил пальцем у виска.

— И это единственная хорошая новость для тебя есть, — сказала она сокрушенным голосом. — Ты, конечно, дел наделал.

— Девочку не спасли? — сокрушенно догадался Константин, вспомнив синее пятно, замеченное краем зрения во время борьбы в партере.

— Имя девочки Когната есть, — ответила Волитара. — Она уже ест и чуть ли не ходит. Она своими штифтами вместо ребер гордится. Она своих родителей дочь есть.

— Когната? — спросил Константин.

— По-простому это «родная» обозначает. Многие фактом, что она им действительно родная есть, огорчены.

Муж Волитары утвердительно покивал из-за спины санитара.

Волитара как-то почувствовала молчаливое движение и возмутилась:

— Дорогой муж, почему ты уже не в первый раз там сзади какие-то знаки Константину подаешь?

— Любимая жена, — бесстрастно откликнулся тот, — лучше бы ты это чутье, прежде чем ты, надевать доспех или не надевать, решаешь, применяла.

— У нас сейчас возвращение к парламентаризму случилось, — будто не услышав колкость мужа, вернулась к Константину Волитара. — Это то, что выборы проводятся, подразумевает. Это, что три партии имеются, означает. Партия Крови, то есть партия древних традиций, которые нам нельзя потерять, есть, партия Обороны есть, и партия Денег имеется. Но факты эти ничего не значат. Всего с десяток семей землей основного мегаполиса владеют, а из этого следует, все представители всех партий им так или этак, а принадлежат. Мегаполис отчасти семье моего дорогого мужа принадлежит, но и семья, к которой принадлежит Фумус, мегаполисом тоже владеет. Никто Секунду судить не будет. Но они ее не отпустят. Она в заточении под надзором всех семей сидеть будет.

— То есть все было зря, — догадавшись, куда клонит Волитара, перебил Константин.

— Нет, все зря не было, — терпеливо продолжила Волитара. — Я, что все зря не было, до сих пор считаю. Но большинство землевладельцев, что все, до броска хлопушки происходившее, не впустую сделано было, считают. А все, что после получилось потом, зря совершилось. Лично я, тем, что не в семейном склепе лежу, прожаренная до головешек, довольна.

Она улыбнулась одобрительно и в то же время ехидно и подсказала:

— Там кинокамера стояла. Ты же знаешь. Тебе под этой кинокамерой бросить хлопушку и подождать, пока Секунда себя убьет, надо было. А сейчас два наследника, ни одного из которых нельзя убивать, у семьи Фумуса появилось.

— У Секунды права наследования есть? — изумился Константин. — Она же изначально человек.

— Много кто изначально человек есть, — снисходительно усмехнулась Волитара. — Мой прадедушка — перевертыш был. У моего дорогого мужа бабушка с материнской стороны перевертыш есть, и дедушка по отцовской линии перевертыш есть. Это ничего не меняет. Они наследники есть. Многие драконы в семье Фумуса, что мы специально преступницу им подсунули, считают. Они на комитет сейчас все газеты, все телеканалы, какие имеют, с цепи спустили. «Дорогие читатели, посмотрите! Они жену Фумуса судить не собираются, они даже на ее злодеяния не смотрят. Она теперь всю жизнь на государственном обеспечении из ваших налогов жить будет!» Они в очень сложном положении находятся. Они, с одной стороны, ее как-нибудь убили бы. А, с другой стороны, им что делать, если Фумус внезапно объявится, непонятно есть. А вдруг он не один придет? А вдруг он где-то армию собирает, а потом вернется?!