– У меня нет одежды. – Смущенно говорю ему, вспоминая в чём я была при первой нашей встречи. При выходе из тюрьмы мне вернули весь набор белья, я выкинула его сразу же в урну перед машиной. Карабинер не удержался и рассмеялся, когда увидел эту картину, заставляя меня смутиться.

– Оденешь пока мою футболку, завтра привезу что-нибудь. – Мужчина провёл меня в огромную ванну с огромными окнами. Здесь было очень светло и уютно, но я не представляла, как можно было мыться здесь. Соседи могли всё видеть. – Окна со специальным покрытием, из комнаты ты видишь все, с улицы – ничего.

Конечно. Темнота тараканья, откуда мне знать, что так бывает.

Мужчина оставляет меня, и я принимаю душ, смываю с себя тюремный запах и жадно нюхаю все ароматные баночки. Они все пахнут как мужчина. Пряно. Сексуально.

Не могу поверить, что провела в тюрьме две недели. Всего две, а чувство такое, как будто год.

Как же дико круто просто принять душ наедине с собой без посторонних.

Выхожу из душа в футболке и хлопковых трусиках с мокрой головой. Непривычно ходить по чужой квартире в таком виде. Зейд видел уже меня голой и делал более неприличные вещи, но я всё равно смущаюсь.

Карабинер осматривает меня с головы до пят с ножом в руках. Я застала его на кухне за разделыванием лимона. Хотела бы я знать, что у него в голове.

– Я хотела поблагодарить Вас за помощь. – Говорю искренне. Но я помню, что в столовой он даже не сказал утешительного слова мне. Моё самочувствие вряд ли его заботило.

– Я вроде бы сказал избавиться от тюремного дерьма. – не сразу понимаю о чём он. Провожу руками по футболке, разглаживая невидимые складки. – Трусы тебе тут не нужны.

Мужчина подходит ко мне и срезает трусики ножом. Они падают к ногам, и я интуитивно прикрываю руками сокровенное место. Становится неловко, холодно и… Мне неудобно, что там у меня всё неаккуратно. В тюрьме нет возможности ухаживать за собой. У меня даже ноги не побриты.

– Так лучше. – замечает хищно мужчина и меня бросает в жар от его тона. Зейд напоминает мне хищную птицу, кружит надо мной, выжидает, видит того, что я не замечаю.

Зейд провёл указательным пальцем по руке, очерчивая царапины и недовольно щурясь. Вокруг глаз залегли мелкие морщинки, предающие его взгляду грозности. Длинные чёрные ресницы подрагивают от напряжения. Поражаюсь выразительности взгляда, мужчина может физически задавить одним прищуром. Так мало слов и столько жизни в чёрных глазах.

Перед глазами возникают картины как Карабинер своими руками расправлялся с заключёнными без тени жалости. Вздрагиваю и отвожу взгляд, не хочу узнавать его с этой стороны. Не хочу испытывать на себе его гнев.

– Можно мне телефон? Я бы хотела позвонить родным. – Прошу Зейда, испытывая максимум неловкости от своего положения. С сегодняшнего дня я практически его рабыня.

– Например, кому? – Мужчина накрывает руками лоно поверх моих рук и скользит вверх ладонью, сминая живот вместе с футболкой. Жаркие языки пламени облизывают плоть, заставляя сердце учащенно биться.

– Ну, родственникам, друзьям. – Бессвязно бормочу, пятясь назад под напором руки. Мужчина впечатывает меня в стену, задирает футболку и жадно рассматривает грудь. – Они волнуется обо мне.

– М… Интересно. – Зейд ловит ртом сосок, жадно обсасывает и прикусывает. Я охаю, не сопротивляясь и позволяя ему делать всё, что он пожелает. Не могу воспротивиться. Ни физически. Ни морально. Мужчина стал развязнее, перестал себя сдерживать. Марина может и права на его счёт. Если захочет, переломит меня и никто не узнает. – Я думал ты одинокая сирота.

Слова пробегают током по коже. Я не говорила об этом Карабинеру. Информация не такая уж и секретная, но, если он узнал об этом, значит, пробивал информацию обо мне. Ему было интересно – кто я?

Карабинер замечает перемену моего состояния, ловит замешательство и усмехается.

– Родные могут быть не по крови. – Начинаю волноваться. Слова Марины и медсестры не дают мне покоя. – Я выросла в детском доме, а мы – детдомовцы стараемся держаться друг за друга. Девчонки мои переживают за меня.

– То есть, они не переживали, когда ты уволилась, продала квартиру и уехала с мошенником. Ни разу не позвонили за это время. А тут запереживают? – Жестокие, ранящие в самое сердце, слова сильно отличались от того, что мужчина делал с моим телом. Своими губами он доводил меня до экстаза.

Карабинер знал, что я лгу и наказывал за это, отыгрывался на моём теле. Трудно объяснить, но я чувствовала его эмоции, понимала, что, если обману или хотя бы попытаюсь, он открутит голову и закопает заживо.