Как ни тоскливо это звучит, но похороны графини Жанны Паткуль прошли образцово и, кажется, принесли капельку успокоения Иогану Паткулю. Лично закрывая двери склепа, где только что он с Рольфом и другими мужчинами задвинул плиту на мраморном ящике, куда поместили гроб матери, граф очень тоскливо сказал:

– - Мама была бы довольна… Она не любила беспорядка и нарушения традиций…

Поминальная трапеза в замке прошла так, как ей и положено: тихо и печально. Для горожан были вынесены корзины с маленькими поминальными хлебцами. А на следующий день мы ходили на заупокойную молитву. Больше всего меня поражало, что Ангела хоть и не позволяла себе радостных улыбок и смеха, но и не предприняла ни единой попытки хоть как-то поддержать мужа. Напротив, держалась совсем отстраненно и с мужем не разговаривала.

Пусть она недолюбливала госпожу Жанну, но сейчас ее поведение казалось мне безумно жестоким: для графа эта смерть была очень сильным ударом. Он почти все время не сразу отвечал на обращенные к нему слова и быстро терял нить беседы. Благо, что рядом с графом постоянно находился сенешаль замка, который и отвечал на все вопросы и распоряжался церемонией.

По старому чину завтрак у места упокоения проводили не на десятый день, а на пятнадцатый. Так что, как и на похоронах виконта Лукаса, нам пришлось задержаться в замке. Кроме нас с Рольфом были и другие родственники семьи Паткуль, но совсем дальние, третьей и четвертой степени родства. Почти никого из них я раньше не видела, да и граф, похоже, знал их слишком мало.

Выбрав время, я попробовала поговорить с сестрой и заставить ее хоть немного пожалеть собственного мужа:

– - Ангела, зачем ты с ним так?! Госпожа Жанна – его мать. Прояви хоть каплю милосердия… Он ведь живой человек, Ангела.

Но госпожа графиня гордо прошествовала мимо меня в сопровождении двух мне незнакомых юных фрейлин и небрежно бросила на ходу:

– - Не лезьте не в свое дело, баронесса Нордман!

Рольф большую часть дня проводил рядом с графом и его людьми: сенешалем, еще одним довольно пожилым мужчиной, который, кажется, приходился графу Паткулю троюродным дядей. А я от всей этой тоскливой и тяжелой обстановки нашла себе небольшую разрядку в детской, где, одетые в неудобные траурные костюмчики, стесняющие и неуклюжие, сидели притихшие внуки госпожи Жанны.

Хельмут и Аделина были слишком малы и еще не понимали, что произошло. Дай Бог здоровья госпоже де Мюрей за то, что она не обделяла детей заботой и вниманием: слуги в замке, выбитые из колеи событиями, терялись и забывали делать самые обычные вещи. Например, принести дров в комнату детей. Так что госпожа Анна не только отдавала распоряжения прислуге в том, что касается детской, но и взяла на себя труд проследить, чтобы за прибывшими на похороны людьми ухаживали достойно, не забывая о всяких необходимых мелочах: вовремя поданной горячей воде и полотенцам, тех же дровах у камина, уборке и завтраках в комнату.

Я всегда относила к баронессе Анне с симпатией, а сейчас просто радовалась тому, что мои племянники в надежных руках. Для самой баронессы де Мюрей смерть госпожи Жанны стала тяжелым ударом. В один из дней, когда малыши отправились на дневной сон, а мы чаевничали в комнате, она высказала опасение, что без госпожи графини налаженное хозяйство замка пошатнется:

– - Вы же знаете, баронесса Нордман, что мужчины не склонны уделять внимание мелочам. Вот и наш сенешаль, хоть и очень хороший хозяин и человек добросовестный, запросто может упустить какую-то мелочь. Хорошо, что святой отец подсказал ему, каких свечей нужно докупить в часовню, иначе пришлось бы использовать при бдениях ламповое масло. Это, конечно, не грех, но все же не слишком правильно…

Я со вздохом ответила ей:

– - Боюсь, госпожа Анна, что вы правы. Моя сестра никогда не была склонна заниматься такими мелочами.

На эту фразу баронесса де Мюрей среагировала странно: она чуть нахмурилась, поджала губы и отвела взгляд в сторону, как будто не давая себе воли сказать что-то. Я немного помолчала, позволяя ей время высказаться, но она, так и не глянув мне в глаза, только вздохнула и перекрестилась, так больше ничего и не произнеся.

После проведения “завтрака” на пятнадцатый день в большой трапезной было зачитано завещание графини. Процесс это длительный, потому первую часть зачитывали для ее сына и ближайших родственников. А уже потом в зал пустили слуг, которым тоже перепали небольшие дары от покойницы.

Несколько пунктов завещания сильно смутили всех, в том числе и меня. Разумеется, свои личные земли графиня завещала внучке. Это было разумно и предсказуемо, потому что и у ее сына, а потом и у ее внука есть огромные наделы майоратных земель. Графиня весьма щедро оставила сыну практически все свои личные средства в золоте: сумма была очень внушительной и вызвала вздохи у гостей.

Большую долю своей одежды она пожертвовала в пользу церкви с наказом продать дорогие туалеты, а деньги использовать частично на благотворительность, а частично на заупокойные молитвы и службы. Все это было привычно и обычно. Но вот личные, не родовые драгоценности графиня поделила очень странным образом: ровно пополам между своей невесткой и мной. Это было замечено при чтении и вызвало недоуменные переглядывания между приглашенными.

Нет, какое-то количество колец и брошей было подарено детям и женам этих самых родственников, но основная масса доставалась нам с сестрой. А должна была перейти ей, графской невестке. По совершенно хамской привычке Ангела начала повышать голос, возмущаясь тем, что ее обделили. Я чуть со стыда не сгорела, настолько это было омерзительно. Я готова была отдать ей все, лишь бы она немедленно заткнулась. Но, к моему удивлению, заткнул ее в этот раз муж. Он дернул за подол платья вскочившую со своего места жену и сказал ей: «сядь!» таким тоном, что сестра замолчала и послушно села.