Шкряб-шкряб-шкряб. Тишина. Шкряб-шкряб-шкряб. Тишина. Шкряб.

– Три, – сказала Дара.

– Четыре, – машинально добавил Лайм, остановившись напротив.

Попавшие в лужу света босые пальцы казались чересчур голыми, и он поджал их обратно в темноту. Сестра приподняла брови.

– Ты в последнее время часто бромочешь вслух: “Три-четыре”, – пояснил Лайм.

– Четыре – это она. Или кто-то другой. Как пойдет. Но теперь – поровну.

– Нельзя было сразу ей отдать? Ключи?

– Нельзя. Нельзя влиять напрямую. Это породит больше тупиковых вариантов. Я могу только направлять.

– Ты говоришь прямо как светен, когда я спросил его, почему он только наблюдает и ничего не делает.

– Я как он, но наоборот, но это тоже относительно.

Дернуло снова. Рикорд бросился к лестнице, преодолев половину, запнулся о кота и едва не рассадил лоб о перила. Внизу, в кабинете, горел свет, мама говорила с кем-то, но слов было не разобрать, как на старом информ-кристалле.

– Мам? – позвал он. – Мам? Ты нормально?

– Ш-ш-ш, не сейчас, – одернула его неслышно подкравшаяся Дара.

– Что происходит? – твердо спросил Рикорд и сам удивился, как похоже на отцовский прозвучал голос.

– Она выбирает. Чтобы досчитать.

Они вернулись в комнату сестры. У Дары редко случалось разговорчивое настроение и вопросы копились от раза к разу. Лайм растерялся и поступил как мама, сделал первое, что пришло в голову. Вернее, спросил:

– Откуда ты все это знаешь? Тебя ведь никто не учил. Говоришь иногда так, будто тебе восемьдесят, а не восемь, и я чувствую себя младенцем рядом с тобой, хотя старше на четыре года.

– Кайт’инне, – очень музыкально произнесла сестра, – первая с конца.

– Последняя? – ужаснулся Лайм. – Совсем?

– Не совсем. Последняя в своем роде. В настоящий момент. Но есть вероятность… – Она на миг прикрыла ресницами, выцветающую синь. – Вероятности. Что будут еще. Поэтому я слышу-знаю тех-таких я, кто был до меня раньше.

– Они помогают тебе смотреть, как будет?

– Нет. Это разное. Но спутать легко.

Лайм секундочку подумал и совсем по-новому посмотрел на привычку сестры везде таскаться с наушниками, даже спать в них почти всегда. Странное дело, но ему никогда, ни разу не приходило в голову взять послушать.

Дара стащила ободок с головы и протянула. Рикорд приложил ухо к одному из звучателей и услышал ничего. Он и представить не мог, что это возможно. Волоски на коже встали дыбом. Дремавший на ковре Копать, свернувшийся уютным провалом во тьму, вскочил на когти и раздулся шаром, распушив шерсть.

– Что это? – совершенно очумев, спросил Лайм.

– Тишина. Она поет. Жаль, что ты не можешь…

– Всегда?

– Только, когда шумно от… тех. Чаще всего там просто музыка, – улыбнулась сестра.

– Черепки.

Дара кивнула, подумала и добавила:

– В их композициях много диссонанса… звуковых аберраций… нестройности в звучании…

– Атотголос?

Сестра посмотрела снисходительно. В самом деле… Если Рикорд сам его слышит, то она – и подавно. Ей даже не обязательно быть рядом с порогом или на изнанке.

Снова промурашило, будто от сквозняка. Кот, расплющившись, подполз, вщемился между лодыжек и лег, сделавшись похожим на черные волосатые песочные часы, хвост мотался метрономом, касаясь то одной ноги, то другой. Шершавый язык щекотно лизнул за мизинец.

Рикорд вернул наушники, и сестра тут же нацепила их обратно, смешно взъерошив волосы. Так она еще больше была похожа на маму и одновременно не похожа. Это было так же странно, как звук тишины. Лайм, если быть точным, не слышал никаких звуков, но ощущал. Эхо и пульс.

– Я понял. Откуда у тебя… это вот?

– Светен дал мне кристалл. Это секрет. У него много тайн в его саквояже. От одной из них остался только отголосок. Им… Тому мальчишке, верховному инквизитору Нодштива Арен-Холу, Арен-Фесу и Арен-Тану. Всем им. Нельзя было отнимать, пытаться отнять или прятать отнегофлейту, это его только обозлило. Ведь именно так все началось. Вилка, когда можно было выбирать. Унегоотняли флейту, а он взял обратно и флейту, и свет. И стал тем, кто он есть.

– Зачем было отнимать свет?

– Глупый. Свет нужен, чтобы жить.

– Нет. Я о другом. Зачем он вообще так поступает? Мама, все эти дети, мы.

Она посмотрела, и Лайм сам понял – глупый. Но ему только двенадцать, а ей… выходит, по-разному. И он и правда не понимает.

– Все просто, – все же решила пояснить Дара, прикоснувшись к ободку с наушниками. – Каждый голос должен быть услышан. Иначе в этом нет никакого смысла.

– Но он!.. – воскликнул Рикорд и замолчал, осознав, как по-детски прозвучало бы его возражение. Он хотел сказать…