Шрифт:
И вот что делать? Где этот проклятый трактир?
— Енох! Моня! — жалобно позвал я, — кто дорогу помнит?
— Зачем ты пошел, не зная дороги, да ещё и в такую погоду? — набросился на меня Енох, — сейчас промокнешь, заболеешь, как тогда?
— Это когда? — спросил Моня.
— Да в Вербовке, как мы только познакомились… — начал было Енох, но я рыкнул:
— Тихо!
И бросился за угол забора, где притаился и стал смотреть.
Мимо меня, но не рядом, а на отдалении, вдруг торопливо прошел мужик.
Вроде мужик.
Он прошел и скрылся за углом.
— Енох! Моня! Вы это видели? — свистящим шепотом спросил я. — Мужик ходит.
— Да нет, это баба! — не согласился со мной Моня, — в юбке же.
— Генка прав, это мужик! — поддержал меня Енох, — движения как у мужика и широкоплечий.
— Здесь нет мужиков! — огрызнулся Моня, — ты что не слышал, что Анна говорила?!
— Не спорьте, — ответил я, — я сейчас пойду туда и гляну — мужик или не мужик.
Я пошел по дороге в ту сторону, где прошел непонятный бабомужик, и тут от порыва ветра тучи на небе разошлись и блеснула луна. В её неясном свете стало видно следы на дороге.
— Мужик! — удивлённо сказал я, разглядывая след примерно сорок пятого размера.
Глава 26
Агитбригада «Литмонтаж» давала вечернее представление. Агитационное шоу проходило в том же актовом зале, где вчера состоялась беседа и знакомство с коллективом коммунарок, и шло уже добрых сорок минут.
В данный момент на сцене находились Зёзик и Гришка, которые лихо исполнили агитационные куплеты:
— Мы — комсомолия,
С железной волею,
Мы строим новой жизни путь!
Эй, твёрже ногу!
Попу и богу
С того пути нас не свернуть! — пропел Гришка и издал разухабистый молодецкий свист, который всегда вызывал неистовый восторг у публики. А Зёзик витиевато изобразил спиккато на скрипке. И после этого Гришка и Зёзик поклонились в ожидании бурных оваций.
Однако в ответ раздались лишь жиденькие вежливые аплодисменты. Публика смотрела на них молча. И так уже продолжалось на протяжении этих сорока минут.
У меня создавалось такое впечатление, что коммунарки терпеливо ждут — не дождутся, когда наше представление окончится.
Гришка выскользнул за кулисы, а Зёзик остался на сцене, куда уже выскочила Нюра. Она была в эффектно рваном кумачовом платье, которое олицетворяло революционную суть. Перемежая танцевальные па с сальто, она станцевала танец нищих, который всегда был у нас гвоздём программы.
В ответ зрительницы опять лишь деликатно поаплодировали.
Затем на сцену выскочили Бывалов и Караулов, оба в матросских костюмах, и вприсядку лихо принялись выплясывать «Яблочко», а на гармошке наяривал Зёзик.
Нюра заскочила за кулисы, взглянула на нас и, не сдержавшись, всхлипнула.
— Что? Не проняло? — удивился Гудков, осторожно заглядывая сквозь щель кулис в зал. — Гля, даже на «яблочко» не умиляются, чёртовы бабы.
— Не может такого быть! — вытаращился Зубатов. — Всегда всех пронимает. Особенно баб.
— Вообще не реагируют. Никак, — чуть задыхаясь зло выпалила Нюра и вытерла слёзы тыльной стороной ладони, стараясь не размазать грим. — Даже от моего сальто ни разочку не ахнули. Ничего не понимаю! Как так-то?!
— Ладно! Давайте-ка попробуем чечёточников, — сквозь зубы процедил Гудков.
— Макар… т-ты уверен? — удивился Зубатов, — нынче чечётка идеологически не приветствуется, сам же знаешь это…
— Знаю, Виктор! Но я или пробью эту бабскую закостенелость и достучусь до них, или… даже не знаю! — фыркнул Гудков и рыкнул, — так, Клара, быстро давай костюмы чечёточников и выпускаем Люсю и Жоржа! Рыжова, Бобрович, вы готовы?! Через шесть минут выход!
— Макар, но ты же сказал, что Жорж… — ошеломлённо шикнул ему почти на ухо Зубатов, я услышал, так как стоял рядом, подавая реквизит.
— Я сказал — выпускай! После «яблочка» объявишь чечёточников. Если даже это не подействует, тогда даже не знаю.
— Да ладно, чечётка всегда действует, — отмахнулся Жорж, который явно обрадовался, что его вновь выпускают на сцену, хоть и без репетиций.
— Ага, — нервно хохотнул Гудков и вытащил папиросу, — держитесь, дамочки!
— Макар, здесь не курят, — напомнила ему Клара.
— Ой, извини, Клара. Совсем с этим бабьём забылся! — покаялся Гудков и торопливо сунул папиросу обратно.