— Макар! — Клара упёрла руки в бока и грозно метала громы и молнии, — всё бабьё осталось в семнадцатом, а это — красные коммунарки, или товарищи женщины!

— Да какие они товарищи! Ты гля, даже не реагируют на парней наших! Контра мещанская это, а не товарищи! — вызверился Гудков и опять выхватил папиросу из пачки. Обнаружив её в руках, чертыхнулся и отшвырнул прочь.

На чечёточников реакция была такая же — жиденькие хлопки и не более.

В общем, еле-еле мы домучили это представление.

Хотя небольшое оживление таки прошелестело по залу, когда Зубатов, который исполнял сегодня роль конферансье, вышел на сцену и объявил очередной номер, закончив своё оглашение словами:

— Царь ушел и до свиданья!

А священное писанье

Нам, рабочим ССР,

Нынче, братцы, не в пример!

— Гля, вроде проняло, зашушукались, — прокомментировал за кулисами Гудков. — Зубатов он такой, он могёт!

— Да нет, это они возмутились, что их «братцами» назвали, — выдал версию Караулов, — бабы же. Надо было «сёстрами» их называть.

После окончания представления, расстроенные агитбригадовцы, которые старались не подавать виду, остались в клубе на праздничный товарищеский ужин с руководительницами коммунарок, а я сунул в карман кусок пирога с капустой и отправился бродить по ночному селу.

Погода была не очень, но я таки решил пройтись по всему селу и запустить Еноха и Моню в каждый дом. Уж очень мне было интересно, что это за бабомужик такой вчера ночью был и где он прячется. Я его тогда так и не догнал, зато заблудился и промок. А сегодня весь день Гудков нас гонял с репетицией, почти до самого представления. Так что вопрос остался нерешенным.

— Вот вечно ты, Генка, в какую-то дрянь влезешь, — сердито шипел Енох. — То с сектантами сцепишься, то какие-то тайные общества у тебя…

— То Лазарь… — и себе ехидно поддакнул Моня.

— Что вам не нравится? — огрызнулся я, — а что, лучше сидеть в клубе и слушать, как Зубатов обсуждает с этой Анной всякую бредятину о том, как советскую женщину невозможно вернуть в семью, и вновь сделать ее «хранительницей домашнего очага», потому что историческое развитие коммунизма нельзя повернуть вспять?

— Да уж. Бред какой-то, — фыркнул Енох. — Ни одна нормальная женщина без семьи не может.

Я не стал с ним спорить и доказывать ему, что в моём времени многие женщины плевали на семью, про чайлдфри, аборты, демографический спад, и прочее. Явно Бебель и Коллонтай тогда перестарались.

— Слушай, Генка, а чего ты так в этого мужика уцепился? — спросил Моня, — Дался он тебе.

— Да не пойму, зачем Анна сказала, что в их коммуне мужики запрещены, — ответил я, — а по селу мужик шляется. Тайно.

— Так это… — сдавленно хихикнул Моня, — может, и вправду запрещены. А какая-нибудь бабёнка полюбовника себе втихушку завела. Вот он и старается на глаза не попадаться.

— А что! Вполне может быть! — поддержал его Енох.

— А зачем он тогда в бабское платье нарядился? — не унимался я.

— Для конспирации, — решил Моня. — Как Керенский.

— А может он не у одной бабы полюбовник, а сразу в двух или трёх, вот и передвигается по селу в бабском платье, чтобы не спалиться, — выдал ещё более фантастическую версию Енох.

Тем временем мы дошли до первого дома.

— Вперёд, — велел я призракам, останавливаясь у ворот, но так, чтобы меня не было особо видно с дороги. — Только осторожнее там.

Призраки нырнули во двор, а я остался снаружи ждать.

Не прошло и пары минут, как они появились.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил я.

— Нету, — ответил Енох, — идём дальше.

И во втором доме не было, и в третьем, и в десятом.

Я уже устал, не столько физически, как морально. Да и призракам это уже надоело: а мы обошли еще и не десятую часть села.

— Может. Ну его? — предложил Моня.

Но я упёрся.

И не прогадал. Как чувствовал.

В следующем доме спал мужик. Об этом мне сообщил Моня.

— Но это не тот бабомужик, что мы видели, — добавил Енох, — другой какой-то.

— Сейчас проверим, — сказал я и вошел во двор. Затем — в дом. Там было натоплено, но темно. Пахнуло чистотой, сушенными яблоками и пшённой кашей на молоке. Откуда-то из-за печи доносился могучий храп.

— Есть кто дома? — громко сказал я и постучал в открытую дверь.