У меня возникло впечатление, что Вознесенский к Ахмадулиной дышит очень даже неровно. Называя её Белкой, позволял себе нежно держать её пальцы в своих ладонях, читал посвящённые ей стихи, и всё это на глазах у всё более и более мрачнеющего Эльдара. Казалось, Ахмадулиной нравится столь навязчивое внимание со стороны Вознесенского, она словно провоцировала супруга, насколько у того хватит выдержки.

Впрочем, обстановка слегка разрядилась, когда хозяйка квартиры попросила мужа принести с кухни торт, и все сели чаёвничать. По ходу дела Брик вспоминала, как флиртовала в Царском селе с Распутиным, восхищаясь его глазами — ослепительно — синими и веселыми, как за ней ухаживал князь Дмитрий Павлович, как завтракала с «проходимцем и жуликом» князем Трубецким. Маяковский занял в её рассказе отдельную главу.

— Ах, Володя, Володя, как же я любила его… Луи, а ведь это твоя жена познакомила нас с Маяковским. Эльза привела его в наш с Осей дом летом 15—го, и этот мальчик сразу в меня влюбился, он стоял передо мной на коленях и просил разрешения посвятить мне свои стихи. Я влюбилась в Володю, едва он начал читать «Облако в штанах». Полюбила его сразу и навсегда. Однако сначала держала его на расстоянии. Меня пугала его напористость, рост, неуёмная, необузданная страсть.

Потом неожиданно перешли на обсуждение судьбы Сергея Параджанова, который в данный момент находился под следствием.

— Серёжа — увлекающийся человек, не важно, мужчина или женщина являются объектом его страсти, но сажать за однополую связь… Простите, но это дикость и варварство! — возмущалась Брик.

Все кивали, и я почувствовал себя на какое — то мгновение в светской полулиберальной тусовке XXI века. Казаков завёл песню про несчастных советских евреев, Мамлеев вспомнил введённые в Чехословакию танки, потом он же поднял тему с недавней высылкой Солженицына из СССР, так что отдельные гости следующие четверть часа горячо обсуждали «бездушное отношение советских властей к свободомыслящим литераторам».

Затем Окуджава под семиструнную гитару душевно исполнил недавно сочинённую «Проводы юнкеров», после чего внимание аудитории переключилось на Тарковского.

В своё время я пересмотрел самые его известные фильмы, причем какие — то ещё в детстве, а затем уже в сознательном возрасте, дабы понять скрытый посыл и блеснуть своим мнением на очередной богемной тусовке. Увы, сколько я Тарковского не пересматривал — раз от раза во мне лишь крепло мнение, что режиссёр снимал всё это либо для себя самого, либо для очень узкого круга таких же «просветлённых». И, в третий или четвёртый раз пересматривая «Солярис», я всё более и более соглашался с Лемом — чьё произведение, между прочим, я прочитал запоем ещё пацаном в интернате — в его несогласии с режиссёрскими решениями. Культурный код режиссёра витал в какой — то параллельной вселенной.

Между тем Андрей Арсеньевич с вроде бы деланным равнодушием начал рассказывать о грядущих съёмках в Италии.

— С Сашей Мишариным мы написали сценарий под названием «Белый, белый день». Это будет моя автобиография, поданная в виде сновидений, съёмками моей матери и стихами отца за кадром. Мы хотели снимать ещё в 69—м, но Романов был категорически против. Только когда в кресло председателя Госкино СССР сел Ермаш, дело сдвинулось с мёртвой точки, хотя и Филипп Тимофеевич тот ещё жук. Впрочем, мы время зря не теряли, успели снять «Солярис», а Саша, кстати, сыграл там председателя комиссии.

Арагон на вполне сносном русском заявил, что видел «Солярис» на одном из закрытых показов в Париже и, по его мнению, это шедевр мирового уровня.

— Ну, не все так думают, — усмехнулся явно польщённый Тарковский, давя в пепельнице окурок. — К сожалению, население нашей страны в подавляющей массе своей мыслит слишком приземлёнными категориями, и просто неспособно переварить смысл моих работ. Плебсу что нужно? Правильно, хлеба и зрелищ. А мои фильмы — это не зрелище, они заставляют думать и сопереживать, выворачивая человека наизнанку.

Следующие минут десять прошли в обсуждении творчества Тарковского. Я уже, если честно, устал дышать дымом и мысленно порывался уйти, схватив Лену в охапку. Вся эта богема начала меня слегка раздражать своим высокомерием

— А почему ваш протеже, Беллочка, всё молчит? — обратилась к Ахмадулиной хозяйка квартиры. — Есть у него своё мнение по творчеству Андрея?

— Он вряд ли смотрел эти фильмы, — начала было объяснять Лена.

Я положил ладонь на её запястье, призывая к молчанию.

— Почему же, кое — что я успел посмотреть, и сделал для себя некоторые выводы. То, что вы снимаете и снимете, Андрей Арсеньевич — это, простите за выражение, деньги на ветер. Советские люди не для того платят налоги, чтобы с их отчислений снимали кино для кучки избранных, да и то те в основном только делают вид, что что — то понимают в той галиматье, что вы снимаете. Если «Андрея Рублёва» ещё можно как — то переварить, то, например, «Солярис» можно было снять намного интереснее, если бы придерживались оригинальной трактовки Станислава Лема. Вы же сподобились на какое — то занудное морализаторство в камерной обстановке. Лем, создавая свой роман, писал совсем о другом.