— Смотри не угори, — сказала она буднично, словно не было между ними того тяжелого разговора, словно ничего не изменилось в Стешиной жизни.

— Где Катя? — Стеша вскинулась, и от этого резкого движения закружилась голова.

— В доме с Серафимом. Он за ней присмотрит. Ночевать сегодня будет тут, постелю в бане. — И снова разговор бабушки с внучкой. Вот только Стешу больше не проведешь.

— Мне нужно время, — сказала она так твердо, как могла. — Дайте мне время высушить одежду, а потом мы уйдем. Обещаю.

— Парилась ты когда-нибудь по-настоящему? — спросила баба Марфа, вынимая из шайки распаренный веник.

— Вы меня слышали? — спросила Стеша.

— После таких купаний дубовый веник — лучший помощник.

Баба Марфа если и слышала, то делала вид, что не слышит. Она что-то плеснула на раскаленные камни из стоящей тут же на лавке склянки. Запахло терпко, пряно и головокружительно вкусно.

— Ложись! — Голос старухи доносился до Стеши словно издалека. Она послушно растянулась на полке. — Прибери волосы, закрой глаза.

Стеша откинула прилипшие к спине волосы, положила голову на скрещенные ладони, зажмурилась в ожидании боли.

Боли не было. И руки бабы Марфы, и дубовый веник были мягкими и ласковыми. Они несли покой и расслабление каждой клеточке измученного Стешиного тела. Это была не экзекуция, это был подарок. Прощальный подарок. И Стеша принимала его если не с благодарностью, то со смирением. Пусть этот момент будет ее последним воспоминанием о женщине, которая так и не стала ей бабушкой.

— Можете остаться.

Веник больше не гулял по спине, а мягко скользил вдоль позвоночника. Стеша не сразу осознала услышанное, а когда осознала, приподнялась на локтях, обернулась.

Баба Марфа стояла в клубах пара и казалась совсем молодой. Наверное, из-за того, что тело ее было крепким, совсем не дряблым, а волосы черными. А может, виной тому был отвар, который она плеснула на камни.

— Что вы сказали? — спросила Стеша враз осипшим от волнения голосом.

— Я сказала, что вы с малой можете остаться. Теперь вам нет смысла куда-то бежать.

— Почему?

Это был странный разговор. Еще более странный, чем тот, который состоялся у них утром. Теперь все стало с ног на голову. Теперь получалось, что это не баба Марфа гнала их прочь, а они сами бежали в поисках спасения. Но ведь это не так! Это не правда!

— Я тебе говорила… — Баба Марфа присела на лавку. Лицо ее по-прежнему было плохо различимо из-за горячего пара. — Я предупреждала тебя, Стэфа, что нельзя ничего брать у болота.

— Я не брала. — Стеша тоже села на полке, свесила вниз ноги. — Я ничего не брала у вашего чертова болота!

— Теперь это наше с тобой болото, — сказала баба Марфа, и в голосе ее послышалась горькая усмешка. — Мое и твое, Стэфа. А когда-нибудь станет только твое.

— Я не понимаю…

— Это моя вина. Нужно было выставить вас за порог сразу, как только вы явились, а я не смогла. Родная кровь не водица.

— Родная кровь не водица, — повторила Стеша. — Да мы никогда ни одной секундочки не чувствовали, что мы вам родные. Вы, бабушка, не позволяли нам это почувствовать!

Нельзя вот так, нельзя своими собственными руками рушить этот хрупкий момент то ли примирения, то ли единения. Но у Стеши больше не было сил молчать. Зато у нее появились другие, доселе неведомые силы. От ее злого крика пар в парилке в одночасье замерз. Замерз и просыпался на пол острыми льдинками. Стеша подставила ладонь под одну такую льдинку, мгновение понаблюдала, как та тает от тепла ее кожи, и беспомощно опустила руку.

— Успокойся, Стэфа, — сказала баба Марфа тихим и непривычно ласковым голосом, встала с лавки, подбросила в печь несколько полешек. — Успокойся. Криком беде не поможешь.

В бане снова стало тепло и парно. Может быть, ей все это почудилось?

— Какой беде? — спросила Стеша, проводя ладонями по лицу, смахивая с него то ли пот, то ли слезы.

— Никакой беде ни криком, ни слезами не помочь. Раз взяла ты эту ношу, так и принимай теперь с достоинством.