— А он большой? — спросила Стеша шепотом, словно двенадцатый змей мог ее услышать.

— Очень, — ответила Катюша зловещим шепотом. — Они сказали, что Двенадцатый такой большой, что может три раза обернуться вокруг нашего дома, но он все равно меньше своей мамы, старой рыбы.

Мокрая одежда липла к телу, высасывая остатки тепла. Но холодно Стеше было не от воды, а от слов сестры.

— Старая рыба добрая, но такая старая, что почти все время спит. А Двенадцатый все время голодный и опасный. Только не для нас с тобой. Не бойся, Стеша! Марёвки говорят: нас он никогда-никогда не обидит, потому что мы особенные, хоть еще и не сделали свой выбор. Они говорят, что нам надо бояться не Двенадцатого, а Тринадцатого.

— Есть еще и Тринадцатый? — Стеша так крепко сжала ладонь сестры, что та поморщилась от боли. — А он рыба или змея?

— Марёвки не знают или не хотят говорить. Они сказали, что он живет под землей, на торфяниках, но иногда становится птицей. — Она прижала к груди свою деревянную сову.

— Большой птицей?

— Не знаю. — Катюша пожала плечами. — Они сказали, что Тринадцатый все время злой. Злой и коварный. — Она снова перешла на зловещий шепот. — Марёвки его боятся и стараются не заходить на торфяники, потому что там очень опасно.

Ясно: на торфяниках очень опасно. Там живет Тринадцатый, который то ли рыба, то ли змея, то ли вообще птица. Чудесный получается бестиарий.

— Они не дружат. — Катя вдруг присела над каким-то болотным растением. Стеше даже пришлось выпустить ее ладошку. — Смотри, какое красивое!

Стеша посмотрела, согласно кивнула:

— Красивое. Это росянка. Если хочешь, я потом тебе про нее расскажу.

— Не надо! — Катя помотала головой. — Я про нее и так знаю. Это тоже детёныш.

— У растений нет детёнышей. Вставай, Катя, нам нужно идти.

— Есть! — упрямо повторил сестра. — Это детеныш росянки! Видишь, какой он маленький! Он кушает комаров и мошек, поэтому он плотоядный.

Катя рассказывала ей про росянку, а Стеша пыталась вспомнить, в какой из родительских книг сестра могла видеть картинку с ней. Может быть, мама или папа вместо сказок перед сном читали ей ботанический справочник? Она уже хотела спросить, когда Катя снова заговорила:

— А на болоте, далеко отсюда, ближе к торфяникам, живут взрослые росянки. Они большие. Они кушают летучих мышей и птичек. А самые большие могут съесть косулю или даже человека.

— Господи, Катя! Какие глупости ты говоришь! — не выдержала Стеша.

— Это никакие не глупости! — Катя даже притопнула ногой от досады. — Они настоящие!

— И тебе про них рассказали марёвки, да?

— Да! — сказала сестра с вызовом. — А я тебе больше ничего не расскажу, раз ты не веришь!

Наверное, Стеше было нужно успокоить Катюшу, сказать, что она верит и в марёвок, и в Двенадцатого, и в Тринадцатого, и в росянок-людоедов. Но у нее вдруг закончились все силы. После смерти мамы она только и делала, что старалась уберечь Катю, угождала бабе Марфе, слушала бредни Серафима и совсем не думала о себе. Не думала, что ее собственные ресурсы подходят к концу, что это место высасывает из нее все соки и все силы, оставляя взамен нервное истощение и галлюцинации. Может быть, дело в каком-то природном газе? И они с Катюшей надышались им, пока блуждали по болоту? Может быть, дом бабы Марфы построен на месте какой-то геологической аномалии, на каком-то древнем, давно затянувшемся горными породами и торфом разломе? И отсюда все эти странности и у них, и у бабы Марфы, и даже у Серафима? Это было правильное и вполне логичное объяснение. Именно оно вернуло Стеше силы и решимость. Ни она, ни уж тем более Катюша не должны жить в таком опасном месте! Им нужно уехать как можно скорее. Хоть куда-нибудь!

— Катя, мне нужно с тобой поговорить… — начала она, но не закончила. Болотную тишину нарушил то ли плач, то ли тихий стон.

Apec управился быстро. Стэф отдал ему свой Крузак. С Крузаком путь до фермерского хозяйства и обратно был плевым делом! А с деньгами, которыми снабдил его Стэф, мероприятие это делалось особенно приятным и даже увлекательным.

Ареса встретил сам хозяин фермы, высокий грузный мужик с внешностью окончившего карьеру боксера-тяжеловеса. На бокс намекали и пудовые кулачищи, и сломанный, слегка заваленный на бок нос. Под слоем жира все еще угадывались крепкие мышцы, и было очевидно, что мужик до сих пор на многое способен. Звали его Алексеем Михайловичем, для своих просто Михалыч. Apec прикинул, сколько придется отвалить фермеру за мясо и прочие экологические изыски, и решил, что он теперь очень даже свой. Михалыч не возражал, поглядывал на него с усмешкой, а когда сам Apec представился, многозначительно хмыкнул и спросил: