— Мать твоя тоже так считала. А потом повстречала твоего отца. И появились желания-то.

— Тот дом на Змеиной заводи… Это в нем жила маменька в детстве? Это ее дом?

— Догадалась. — Нянюшка нахмурилась. — А и не удивительно! На кого угодно можно морок и беспамятство накинуть, но не на такую, как ты.

— Я была там. Видела фотокарточку.

— Твоя мать хотела дом сжечь, чтобы не осталось ни следов, ни воспоминаний. Марь не позволила. Без ее дозволения тут ничего не делается.

— Что мама у нее попросила?

— Отца твоего, знамо дело! — Нянюшка покачала головой. — Молодой, красивый, богатый. Граф! А она — егерская дочь… Красивая, умная, но не ровня ему.

— И она попросила любви? — спросила Мари, представляя ту свою маменьку, юную и влюбленную в молодого графа.

— Любовь ей была без надобности, но богатство и титул можно было получить только через любовь. Так что да, она загадала, чтобы молодой граф Каминский любил ее без памяти, а другие напрочь забыли об ее низком происхождении.

— А расплата? Чем ей пришлось заплатить?

Эта история была похожа на одну из памятных Мари детских сказок.

— Иногда мне кажется, что душой, — сказала нянюшка так тихо, что Мари едва расслышала. И тут же в голове её словно вспыхнуло что-то болезненно яркое, открылась скрытая от всех правда.

— Нянюшка, — сказала Мари тоже шепотом, — а кто ты ей на самом деле?

— А я ей родная мать, Маша. Ей мать, а вам с Аней, стало быть, бабка. Только не может быть у графини Каминской такой матери.

Нянюшка — или теперь правильно говорить бабушка? — печально улыбнулась.

А Мари поймала ее по-стариковски сухую руку, прижалась к ней щекой.

— Бабушка…

— Называй меня нянюшкой, Маша. Так привычнее. Да и тебе безопаснее.

Наступило долгое молчание, во время которого зеркальная нянюшка расчесывала волосы зеркальной Мари.

— Они меня отпустят? — Нарушила Мари это молчание. — Позволят мне жить так, как я пожелаю?

— Не знаю. — Нянюшка покачала головой, а потом спросила: — А что для тебя их дозволение, Маша? Ежели любишь своего доктора, так и люби. Не жди ни от кого ни помощи, ни дозволу.

В глубине души Мари уже все для себя решила. И слова любимой нянюшки, которая и не нянюшка ей вовсе, а родная бабушка, лишь утвердили ее в этом решении.

Пожар вспыхнул в конце весны. Вернее сказать: сразу два пожара.

Первый случился на болоте. Очнувшись от зимней спячки, затлели, задымили торфяники. В небе над болотом теперь отчетливо виделось розовое марево. Или зарево? И тощие болотные волки, которых деревенский люд называл псами Мари, все чаще выходили на границу болота, а иной раз эту границу пересекали, чтобы рвать живность и пугать сельчан. Пока до настоящей трагедии дело не доходило, но разговоры, что нужно снарядить охотников на болото, звучали все громче и громче. Даже отец пару раз обмолвился о необходимости большой охоты.

Второй пожар с самой зимы тихо тлел в усадьбе, чтобы к весне вспыхнуть ярким и злым скандалом. Когда Гордей попросил у родителей Мари руку и сердце их старшей дочери, ответом ему стал категоричный отказ. Отец в основном молчал и хмурился, говорила маменька. С холодно-вежливой улыбкой она посоветовала господину доктору поискать партию среди девушек своего круга. Потому что одно дело, когда наследница знатного рода по глупости или простодушию якшается с простолюдином, и совсем другое, когда собирается связать с ним свою судьбу. И что не бывать такому никогда, потому что она, графиня Каминская, не позволит замарать свое честное имя этаким мезальянсом.

Мари тем же вечером ушла из отчего дома. Собрала все самое необходимое, расцеловала Анюту и нянюшку и ушла, не оглядываясь. Теперь только она одна была хозяйкой своей судьбы. Она да Гордей, который ждал ее в экипаже.

Их тихое счастье перед людьми и богом скрепило такое же тихое венчание в маленькой деревенской церквушке. Гордей не желал, чтобы его любимую женщину смели упрекать в недостойном поведении. А Мари было все равно. Вырвавшись из-под родительской опеки, она, наконец, почувствовала себя живой и свободной. Теперь у нее было все для простой женской радости.