Михась... Невелик разумом, да и тот в хмеле утопил, но душу еще не до донышка вычернил. Коников любит - оттого, что имеется еще в нем потребность любить. Может весь день напролет с конем провозиться - и мыть, и чистить, и гриву чесать, и в стойле до бела выскоблить-выскрести. Про все на свете тогда позабудет... кабы не Ярин... Хотя, неправильно это, на Ярина все валить, а Михася вроде бы и оправдывать, а то и пожалеть даже. Испытала судьба парня, выставила ему на пути темного человека, а он испытания не выдержал: потянуло его в мутном потоке, а он и не встрепыхнулся, щепкой безвольной с мутью, грязью смешался. С покорностью встал под руку Ярина так за что жалеть? Ведь чтоб белое от черного, доброе от злого отличить, ума не надо - гляди, не зажмуряй око, что Совестью зовут, а уж оно не солжет.

Человек постоянно испытаниями испытывается. Каждый день, час каждый обязан выбор делать. Часто - в малом, обыденном. Но бывает в жизни и Главный Выбор. Нередко ставит Судьба перед ним в самом начале, когда человек только выходит в самостоятельный путь. И кто бы подтолкнул тогда на правильную стежку! Ан, нет - сам, один решай: эту чашу пить станешь или ту? И выбор ох, нелегок. Потому как одна чаша всегда горькая: там жертвенность, трата души, там стойкости немало надо... Другая чаша приманчивей, слаще: так и тянет к ней - горечи избежать. Как же легко тогда увидеть правильный выбор оком-Совестью! И так же легко сделать вид, что не видишь ничего, не понимаешь - смалодушничать, начать юлить, с тяжкого пути на окольные, легкие поворотить, да обходные тропинки искать. Один раз свернул, так уж и другого, и третьего не избежать - путь-то кривенький... Глядь - уже так напутлял, в такой клубок-узел свил дороги жизни своей, что по рукам и ногам опутался, вот уж и потерял себя... А дьявол тут как тут - любит он такие узлы рубить, враз выход укажет.

...Темнота подступила к Алене - душная, кислая. Поморщилась она невозможно человеку таким духом дышать! В нем и воздуху не осталось, один смрад спертый: застарелый запах пота, квашеной капусты, гущи бражной, псины... чего-то гнилостного, прокислого.

Тут будто полная луна в окошко мутное глянула. Чистый голубоватый свет потек холодными волнами, осветил убогое жилье - стол неприбранный, облепленный сонными мухами, тряпье грудой на топчане и ничком на нем Михась, тоже больше похожий на небрежно брошенную одежку, чем на человека.

Лицо Алены строгое, бледное, истончилось в голубом мертвящем свете. И благо, что Иван ее такую не видит, не знает... Алена к топчану неслышным шагом шагнула, рукой-тенью по лицу спящего провела. Он дернулся, завозился.

– Будет спать-то!- насмешливо позвала Алена.

Замер он, и очи распахнул странно, не как люди просыпаются, а будто и не по воле своей - разом, широко. Приподнялся, уставился на Алену, рот медленно раскрылся, вроде закричать хотел, но прохрипел только, словно шею ему сдавило, и глаза безумной жутью налились.

– Оставь... Оставь ты меня, Христа ради!...
– выхрипел через силу.

– Неужто не забыл?
– опять усмехнулась Алена.

И от слов, от голоса лютым холодом на Михася дохнуло.

– Как забудешь?.. Кажну ночь...

– Вот как?
– и удивление Алены холодно, и бровь только чуть поднялась надменно-бесстрастно.

– Христом Богом молю - отпусти ты меня! Чего хочешь? Знаю, вина на мне... Чем исправить? Чем откупиться могу, скажи?

– Откупиться?
– Алена медленно к нему склонилась, низко, глаза к глазам. Михась мелко задергался не в силах ни отвернуться, ни отстраниться.
– Да что есть у тебя такого, чтоб заменило мне мою жизнь? Душа - и та мелкая, да грязная. Очисть ее сперва, тогда, может, услышу мольбы твои.

– Как?!
– едва не плачет Михась.

– Бог разум в тебя вложил, когда ты забыл об этом? Забы-ы-ыл. Накрепко. Зато чужой столь высоко возносишь, что сам в грязи валяешься, чтоб только он выше казался. Свой-то ум - весь в браге утопил аль нет?
– отворачиваясь, проговорила Алена. И опять чуть голову повернув, взгляд назад бросила, сказала: - Случится - Ярину от меня слово передай - помню его.

Шаг Алена прочь шагнула и другой. Парень - ни жив, ни мертв, от живого - одни только глаза. И видит он, как Алена, удаляясь, тенью прошла скрозь дубовую табуретку, что на полу валялась. Сердце Михася от страха стынет, заходится. А облик Аленин и вовсе истончился, прозрачным сделался, растаял в тяжелом голубом тумане, плывшим по-над земляным полом...

Тихо-то как... Хоть бы собака взлаяла... А то и самому завыть от бессилия, от страху, от запоздалых мук совести...

Глава сорок четвертая,

Михась уходит

Как уснул, Михась не помнил - как будто рухнул замертво на неприютное ложе свое и только утром опамятовался. Зато едва глаза открыл - сей же час сон свой вспомнил. И так ясно все предстало ему, будто вот, только что наяву все случилось. Снились ему в последнее время тяжкие сны, но на утро проступали в памяти одне неясные образы. Боле-то почти и не помнились ничего, все ночь мраком заволакивала. Вот еще страх свой слишком даже хорошо помнил, бессилие и безысходность. А сейчас не то - будто каждое слово выжжено аль врезано в память, и горит, и болит. Ни об чем Михась думать не может, только перебирает их, как угли горячие, обжигаясь, исходя стоном немым от душевной муки.

"В грязи валяешься"... "душа мелкая да грязная"... "ум в браге утопил"...
– жгут, жгут слова, нету от них покою. Тошно Михасю стало, показалось, что задыхается, - дернул ворот рубахи, из дверей на двор вывалился. Увидел бочку, до краев налитую осенними дождями, скорее сунул пылающую голову в студеную, как лед, воду. Будто бы и впрямь, полегчало мало-мальски связные мысли в голове закопошились.

– "Да что ж это такое... Доколь же ты будешь подниматься из омута, Алена? Чего хочешь от меня? Легче ведь помереть, кажись, чем каждый вечер ко встрече с тобой готовиться... Чем откупиться?.." - Постой! Ведь тако-же и спросил он ее сегодня! И она ответила, впервые...