Античная улица за одиннадцать лет не очень-то изменилась: так и осталась прибежищем торговцев, ювелиров и художников. Людей здесь всегда хватало, и в такой обстановке оказалось очень удобно упасть кому-то на хвост.

Чжао Юньлань смял и проглотил небольшой жёлтый талисман: рисовал его Чу Шучжи, и он же, раздувшись от гордости, убеждал шефа, что этого будет достаточно, чтобы расследовать любовные интриги греческих богов.

Юньлань его словам не слишком-то доверял, но на талисман возлагал определённые надежды.

И всё равно потерял отца из виду сразу, как свернул за угол.

Юньлань заглянул в каждый из магазинов, но отца нигде не было, и только увидев большую софору, соединяющую мир живых с миром мёртвых, он понял: всё это время он следовал не за отцом, а за разбитым кубком, что посмел воспользоваться чужим телом для своих тёмных делишек.

Глубоко вздохнув, Юньлань взвесил все «за» и «против»: второй раз за день ему предстояло спуститься в преисподнюю, и больше всего на свете Юньланю хотелось разбить этот проклятый кубок на мелкие осколочки.

Шэнь Вэй не зря предупреждал его об опасности. Живым людям не следует слишком много времени проводить в аду. Даже безответственный мудак вроде Чжао Юньланя, который спокойно разгуливал зимой босиком, на своей шкуре прочувствовал леденящий душу холод этого места.

Его «отец» остановился недалеко от входа и принялся топтаться на месте, нервно потирая ладони и хмурясь. Кого-то ждал?

Дорога в ад была длинной, узкой тропой, где легко можно было рассмотреть любого случайного прохожего. Юньлань показываться не рискнул, а потому затаился в ветвях софоры, застряв где-то между мирами инь и ян.

А когда у него уже отваливалась спина, вдалеке вдруг появилась знакомая фигура. Она притягивала взгляд: призраки расступались перед ним, словно Красное море перед Моисеем, и даже самые смелые из них уважительно склоняли головы.

Юньлань прикусил губу: крайне неловко было узнать, что его «жена» уже повстречала своего будущего свёкра, да ещё и одиннадцать лет назад.

Шэнь Вэй явился в облике Палача Душ, и его лицо привычно прятала тёмная дымка. Остановившись в пяти шагах от «отца Юньланя», он не проронил ни слова, и ледяной холод его презрения заставил даже дорогу в ад покрыться корочкой инея.

«Отец Юньланя» перестал дёргаться и поднял голову. Молчание, которое они делили на двоих, невыносимо угнетало.

Наконец, «отец Юньланя» произнёс:

— Газета, которую Юньлань притащил домой, несла на себе ваш запах, Ваша Честь.

Шэнь Вэй холодно рассмеялся, и не подумав объясниться.

Юньлань никогда не слышал у него подобного смеха: стряхнув с себя оцепенение, он мгновенно заподозрил, что под капюшоном плаща скрывается вовсе не Шэнь Вэй, а Призрачная Маска.

Несмотря на то, что его телом завладела могущественная сущность, отец Юньланя всё же был человеком: его губы успели посинеть от холода и слегка дрожали. Голос, однако, оставался безупречно ровным:

— Неужели вы забыли о своём обещании, данном много лет назад в обмен на согласие моего господина допустить душу Куньлуня в цикл перерождений?

— Что ты несёшь? — медленно произнёс Шэнь Вэй. — Я только взглянул на него. Издалека. А когда он приблизился, я немедленно скрылся. Даже если ты не считаешь нужным почтить доверием мои слова, бессмертный, моему соглашению с Шэнь-нуном ты доверять обязан.

Его голос так и сочился вежливостью, но Юньлань, успевший разобраться в тонкостях характера этого человека, с лёгкостью разобрал в его тоне бесподобное высокомерие и невыразимый сарказм.

— Но что тогда творится с Великой Печатью? — нахмурился «отец Юньланя». — Почему её узы ослабли?

Какое-то время Шэнь Вэй молчал, а затем тихо произнёс:

— Если ты помнишь, бессмертный, Великая Печать когда-то была разрушена падением небесного столпа. Разрушена и вновь возрождена. Много тысячелетий минуло со дня гибели Нюйвы, а вода, как известно, камень точит… Великая Печать разрушается прямо на наших глазах, и этого не исправишь. Даже я здесь бессилен.