— Если бы они не грызлись между собой, а били по отдельности князей и баронов — давно бы захватили всю землю, — кивнул баннерет. — Но Свет, видимо, лишил их разума. А Тьма — наделила непомерной жадностью и гордыней.

Тепло попрощавшись с пограничниками, мы сделали еще три перехода и устроили большой привал. Здесь, пока отряд отдыхал весь день, мы поделили добычу. С убитых орков сняли четырнадцать фунтов серебра и одиннадцать — золота, что составило примерно 650 рейксталеров. Половина отходила солдатам, половина — Церкви. Ну, то есть, мне. Конечно, что-то придется сдать камерарию, но на сотню дублонов можно рассчитывать смело. Добрых два с половиной килограмма золота! Вот бы с ними да в мой родной мир!

От этих приятных мыслей меня отвлек слуга. Птах уже не раз задавал мне вопросы по поводу своего жалования, выбирая удобное, как ему казалось, время на привале. То, что человек, который, вроде бы, ничего не делает, может в это время напряженно размышлять, в его голову, конечно же, не приходило.

— Герр Энно, герр Энно, пожалуйста! Все получают воинское жалование и долю в добыче, даже обозные, один только я — ни с чем! А ведь я делаю все то же, что и они!

— Ну, ты же заработал на постройке щитов, не так ли? И зачем тебе вообще деньги, ты же всем обеспечен!

— Но, герр Энно, мне, как и всем, нужны деньги, купить себе одежды, обуви, а может быть, и отложить на старость...

— Далеко тебе до этого, Птах. Ладно, я подумаю, — отрезал я, и сразу же выкинул это из головы. Уж о чем о чем, а о старости Птах явно не задумывается. Они тут вообще далеко в свое будущее не заглядывают, и, честно говоря, правильно делают. Не нужны ему деньги. Пропьет он их, и вся недолга!

Еще через несколько дней мы были в пригородах Теофилбурга. Пустынные дороги преобразились, везде, куда не глянь, кипела жизнь. Купцы сновали с повозками, поселяне жали пшеницу, собирали виноград и сливы, тянули сети из озер. То и дело дорогу запруживали стада бычков и овец, косяки гусей, которых гнали на городской рынок. Мои солдаты дружелюбно болтали с поселянами, бахвалясь своими победами и добычей; сельские детишки, смеясь, кидали камешки в копченые, с оскаленными клыками, головы орков, которые, несмотря на мои указания, так и не были сняты с повозок. Несколько раз меня просили достать из бочки маринованную голову тролля; поселяне ужасались и ахали, в глубине души, наверное, вознося хвалы Свету, что им не приходится иметь дело с такими уродами.

Встав у Теофилбурга, я первым делом приказал спрятать гномьи арбалеты.

— А то, как бы нам, господа, не попало от светош за незаконную торговлю с врагами рода человеческого!

И, разумеется, убрал подальше шлем и полэкс Хозицера. Вдруг подумают, что это я его убил!

Теофилбуржцы, чьи телеги Руппенкох и Хозицер наняли в поход, узнав от своих возниц, как было дело, явились ко мне. Поутру меня посетили два важных господина, представившиеся как Шульман и Клегг.

— Господин коммандер Андерклинг! С прискорбием узнали мы о несчастном конце, постигшем наших сограждан, — начал толстый герр Шульман, противным гнусавым голосом растягивая слова на теофилбуржский манер.

Я кивнул, стараясь придать своему лицу хоть малую толику сочувствия, приличествующего столь прискорбному событию.

— Однако, во всем этом есть и некоторый деловой момент!

— Какой же, господа?

— Видите ли, — сукин сын по фамилии Шульман, в благообразную физиономию которого так и тянуло врезать кулаком в латной перчатке, залебезил, льстиво и преданно заглядывая мне в глаза, — когда господа Хозицер и Руппенкох, да упокоит их Свет, примкнули к вашей компании, они естественным образом как бы образовали с вами одно товарищество, партнерство, в котором издержки пути делились сообразно количества повозок...

— Никогда о таком не слышал. Это по закону так?

— Таковы старинные обычаи города и графства Теофилбург! Так вот, а потом, когда господа Руппенкох и Хозицер самым печальным образом покинули ваше товарищество, вы, герр коммандер Андерклинг, приняли на себя руководство и управление нашими повозками. Вы и ваши люди использовали их в боях, перевозили на них щиты и воинов. Потеряны три повозки и пять лошадей! Борта остальных возов красноречиво хранят следы ударов, нанесенных светомерзкими варварами! И, выходит, что тем самым вы молчаливо, но вполне определенно, взяли на себя обязанности нанимателя этих повозок со всеми правами и обязанностями такового!

И смотрят на меня, гады. Денег хотят. Да пошли вы в задницу!

— Господа, — все это мне уже очень не нравилось, — я, безусловно, горячо поддерживаю обычаи славного Теофилбурга, как торговые, так и общинные. Однако должен заметить, что вы как-то однобоко и предвзято толкуете события, свидетелями которых даже не являлись. Мы действительно совместно с известными вам господами совершили опасную поездку в места, прежде славившиеся обильной и выгодной торговлей, а сейчас ставшие оплотом зеленокожей мерзости. Но мы не составляли товарищества торговцев. Известные вам господа попросили моей поддержки и покровительства, и я осуществлял охрану их имущества — и вашего тоже, господа, — на всем пути и туда и обратно. За это мне причиталось обычное вознаграждение, которое я, увы, не смогу получить ввиду кончины должников. Но, несмотря на гибель моих нанимателей, я продолжал защищать их повозки от посягательств разного рода. Да, мне при этом пришлось поместить своих людей прямо на повозки. Но это лишь для того, чтобы они лучше защищали их! И, вот, посмотрите — они доехали обратно, пусть и не все, но, все же доехали, и при этом почти не пострадали!

Господа выглядели огорченными.

— Мы видим, что вы не готовы внять голосу разума, герр Андерклинг, — чопорно произнес сукин сын по фамилии Клегг. — Придется нам обратиться в ратушу. Не уезжайте никуда, пока идет разбирательство... если не хотите испытать гнев нашего герцога!

— Теофилбург — вольный город. Разве нет?

— Мы поставщики двора. Мы будем жаловаться герцогу! — пообещали торговцы и под свист солдат ретировались из лагеря.

Я с сожалением посмотрел им вслед. Ведь мог же просто сказать им : "Идите н****й!", да и дело с концом. А так — только время зря потратил!