– Но как Яков травмировался? – Даня подалась вперед, чувствуя, что вот-вот услышит нечто важное. – Переусердствовал на тренировках?

– Нет. – Глеб поднял руку и посмотрел на свою ладонь. А потом сжал в кулак. – Якову было семь, когда он впервые решил пойти наперекор Яну. Возможно, дай брат ему шанс, и мальчишка смог бы рассказать, насколько ненавистно ему такое отношение. К сожалению, мнение сына Яна не интересовало. Яков был всего лишь методом достижения чужой мечты.

«Методом…Как знакомо».

– И что потом?.. – Даня промочила слюной пересохшее горло. Нетерпение отгоняло прочь последнюю деликатность.

– За отказ продолжать играть роль «метода» мой брат столкнул сына с обрыва.

Все это было сказано настолько обыденным голосом, что Даня сначала даже не вникла в смысл.

– Что?

– Мой брат толкнул Якова, и тот упал с обрыва. – Глеб повернулся к девушке и внимательно посмотрел ей в глаза. – Понимаете?..

Что именно ей требовалось понять, Левин так и не пояснил. Он прерывисто вздохнул, на мгновение потеряв маску безразличной холодности.

– Понимаю, – сухо отозвалась Даня.

– Мне, взрослому мужчине, до сих пор страшно от одной мысли, что родитель мог поднять руку на собственное дитя. – Глеб потер лоб. – Душа в пятки уходит. Просто… не понимаю. А вы на удивление спокойны.

– Бессмысленно бояться факта, который был собственноручно установлен. Люди, причиняющие боль без единого сожаления, существуют. Родители, наносящие вред своим детям, существуют. Мир поломанных детей существует. – Говоря это, Даня усердно оглаживала ткань своего платья, словно намереваясь протереть его до дыр.

Ее собственная мать не остановилась на одном взмахе ножа. И никогда не сожалела о содеянном.

Родители, ломающие детей, существуют. Кто-то ломает сильнее, кто-то слабее.

– Это как-то связано со шрамом на вашем бедре?

Даня резко вскинула голову.

«Как он узнал? Яков не рассказал бы. Не стал бы…»

– В нашу первую встречу вы поднялись с кучи листьев после падения, и край вашего платья задрался. На том месте порвались колготки. И я заметил.

Смех сдержать было невыносимо трудно. Надо же, а она-то думала, что шрам тогда увидел только Яков. Но, оказывается, заблуждалась.

«Конечно. Если бы Яков растрепал Левину все то, что я ему рассказала в порыве эмоций, то Левину было бы известно и об остальных шрамах».

Почему-то стало легче. Неужели от осознания того, что Яков Левицкий умеет хранить тайны?

– Вам так важно это узнать? – Даня поправила подол, словно боясь, что еще чуть-чуть и ненавистные шрамы покажутся из-под одежды. Проклюнутся наружу, как черви сквозь влажную землю.

– Хочу понять, насколько правильно истолковываю собственное восприятие в отношении вас.

– Хех, не знаю, что вы имеете в виду. Но откровенность за откровенность. – Даня положила локоть на подлокотник и наклонилась вперед. – Мне было тринадцать, когда меня порезала мать.

Волна прошла по телу Глеба.

Дрожь. Страх. Осознание.

«Вот оно, наше с ним отличие. Он еще способен бояться. Я – нет. Я – «метод», и страх прошел через мое тело и растворился. Наверное, Яков тоже больше не боится…»

– Мне жаль, – прошептал Глеб.

У чересчур хороших людей имеется отвратительная привычка: извиняться за проступки других людей.

– Веселенький у нас сегодня вечер. – Даня пошаркала подошвой по натертому полу.

– Вы сильные.

Она вопросительно уставилась на Левина.

– Сильные, – повторил он и, протянув руку, накрыл ладонью ее пальцы. – Оба. И теперь я точно знаю, что рядом с Яковом должны быть именно вы.

«Это что, благословение?» – Даня впала в замешательство.

– Когда я наблюдал за тем, как вы на катке бежали к Якову прямо по льду, как падали и с каким отчаянным упорством поднимались, чтобы вновь броситься вперед, я вспомнил себя. Ян столкнул Якова у меня на глазах, а я не успел его остановить.

– И вы спустились за ним?

– Да.

– И после этого забрали к себе?

– Да. После трех месяцев, проведенных в больнице.

Глеб говорил свободно. Похоже, сдержанная реакция Дани принесла ему облегчение. Она не задавала вопросов, требующих развернутые ответы, не вдавалась в детали и не ужасалась. В этом молчаливом понимании было странноватое успокоение.

– Я восхищаюсь вами.

На сей раз изумляться пришлось Глебу.

– Мной?

– Именно. – Даня подтянула к себе сумочку свободной рукой и потеребила краешек. – Забрали ребенка к себе. Хотя в тот период сами еще из детского возраста не вышли. И, наверное, не задумались ни на секунду. А мне не хватило смелости сразу забрать братьев к себе. Потребовались годы…