Шрифт:
Сойдя со ступени парадной лестницы, как заворожённая, я вошла в огромную комнату с колоннами.
«Кажется, я не дойду…» — ноги подкашивались, несмотря на молодое тело.
С каждым шагом я превращалась в ту старушку, что заснула в объятьях своего мужа самой счастливой женщиной на свете.
На круглый стул с красивой спинкой я практически упала.
Слуги герцога Кейна молчали. Они обнаружили свою пропажу практически сразу, но задаваться вопросами или просить меня возвратиться обратно, не спешили.
Они будто чувствовали, что я сейчас в том состоянии, в котором человека лучше не беспокоить.
Черная крышка рояля с лёгкостью поддалась неуверенным движениям.
От вида белых и чёрных клавиш в груди сжалась тоска.
В горле пересохло, когда первый аккорд лёг на слух родным звучанием.
Прикусив язык до крови, взяла ещё пару трезвучий, которые сами по себе съехали в минорный лад.
Начало знакомого произведения, заставило меня сглотнуть солёную влагу. Душа умоляла о жалости… и я впервые поняла, что такое петь для себя…
Музыка, написанная Максимом Фадеевым на слова Александра Кочеткова, отозвалась с готовностью.
— Как больно, милая, как странно: Сроднясь в земле, сплетясь ветвями, Как больно, милая, как странно — Раздваиваться под пилой. Не зарастет на сердце рана, Прольется чистыми слезами. Не зарастет на сердце рана, Прольется пламенной смолой.Всё расплывалось от слёз, поэтому я перестала смотреть на клавиши, прекрасно ориентируясь и так.
Голос Оливии… он был прекрасен. С хрипотцой, низкий, но ласковый и нежный. Я о таком только мечтала, хотя пела тоже довольно неплохо.
— Пока жива, с тобой я буду. Душа и кровь нераздвоимы. Пока жива, с тобой я буду. Любовь и смерть — всегда вдвоем. Ты понесешь с собой, любимый, Ты понесешь с собой повсюду, Ты понесешь с собой повсюду Родную землю, милый дом.Солёные капельки сбегали по щекам, скатываясь прямо в декольте кремового платья. Мне было всё равно. Боль вытекала из груди с каждым словом…
— С любимыми не расставайтесь! С любимыми не расставайтесь! С любимыми не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них. И каждый раз навек прощайтесь! И каждый раз навек прощайтесь! И каждый раз навек прощайтесь, Когда уходите на миг!Кто-то шмыгнул носом… я зажмурилась, чтобы не расклеиться ещё больше:
— Но если мне укрыться нечем. От жалости неисцелимой. Но если мне укрыться нечем. От холода и темноты? За расставаньем будет встреча. Не забывай меня, любимый. За расставаньем будет встреча. Вернемся оба — я и ты. Но если ты безвестно канешь, Короткий свет луча дневного. Но если ты безвестно канешь, За звездный пояс, в млечный дым… Я за тебя молиться стану, Чтоб не забыл пути земного. Я за тебя молиться стану, Чтоб ты вернулся невредим.Голос задрожал. Пришлось перейти на шёпот:
С любимыми не расставайтесь! С любимыми не расставайтесь! С любимыми не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них. И каждый раз навек прощайтесь! И каждый раз навек прощайтесь! И каждый раз навек прощайтесь… Когда уходите на…Допеть сил не хватило. Горло передавило спазмом.
Доиграла под собственные всхлипывания.
Пальцы замерли, будто прилипнув к клавишам.
Тяжелее всего было сейчас смотреть на своих нечаянных слушателей.
Не хотелось.
Я знала, что они здесь… и жалеют меня… Уже меня, а не Оливку.
За окном пронесся экипаж.
«Опекун приехал…»
Резко обернувшись, с удивлением заметила, что в бальной зале нахожусь одна.
Шустро поднявшись со стула, признательно погладила рояль и по памяти бросилась искать свою комнату.
Глава 9
Бал
Как ни странно, но опекун меня не посетил ни тем вечером, ни следующим утром.
«Весь в делах — весь в работе!» — Объяснил управляющий поместьем — Эрон Хаббард, который мне из всех живущих в особняке один не понравился. Было в нём что-то мерзкое… подлое.
На Вилетте статус женщин был не завидный, далёкий от свободы воли и выбора наше Земелюшки, но игнорировать элементарные потребности своей воспитанницы — это возмутительная линия поведения даже здесь.
Добиваться внимания я не собиралась, хоть условности и говорили, что Дар Кейн поступает достаточно пренебрежительно для опекуна.