– Не могу сказать, чтобы так это было. Все, кто были масонами, остались ими; но вымирают, а новых не нарождается!

– Да!
– согласился с этим Егор Егорыч и присовокупил: - Хочу от вас заехать к князю Александру Николаичу.

– Это, конечно, следует вам сделать. Только князь, вероятно, вас не примет.

– Отчего?.. Неужели он так болен?

– И болен, а главное, князь теперь диктует историю собственной жизни Батеневу...

– Никите Семенычу Батеневу?
– переспросил Егор Егорыч.

– Никите Семенычу!
– отвечал Сергей Степаныч.
– Хотя, в сущности, это вовсе не диктовка, а Батенев его расспрашивает и сам уже излагает, начертывая буквы крупно мелом на черной доске, дабы князь мог прочитать написанное.

– Это хороший выбор сделал князь!
– заметил Егор Егорыч.
– Образ мышления Батенева чисто мистический, но только он циничен, особенно с женщинами!

– Этого я не скажу, - возразил Сергей Степаныч, - и могу опровергнуть ваше замечание мнением самих женщин, из которых многие очень любят Никиту Семеныча; жена моя, например, утверждает, что его несколько тривиальными, а иногда даже нескромными выражениями могут возмущаться только женщины весьма глупые и пустые.

– Не знаю, чтобы это пустоту женщины свидетельствовало, а скорей показывает ее чистоту, - возразил Егор Егорыч, видимо, имевший некоторое предубеждение против Батенева: отдавая полную справедливость его уму, он в то же время подозревал в нем человека весьма хитрого, льстивого и при этом еще грубо-чувственного.

Выехав от Сергея Степаныча, он прямо направился к князю; но швейцар того печальным голосом объявил, что князь не может его принять.

– Слышал это я, - объяснил сему почтенному члену масонства Егор Егорыч, - но все-таки ты передай князю, что я в Петербурге и заезжал проведать его!

– Слушаю-с!
– произнес с оттенком некоторого глубокомыслия швейцар.

В среду, в которую Егор Егорыч должен был приехать в Английский клуб обедать, он поутру получил радостное письмо от Сусанны Николаевны, которая писала, что на другой день после отъезда Егора Егорыча в Петербург к нему приезжал старик Углаков и рассказывал, что когда генерал-губернатор узнал о столь строгом решении участи Лябьева, то пришел в удивление и негодование и, вызвав к себе гражданского губернатора, намылил ему голову за то, что тот пропустил такой варварский приговор, и вместе с тем обещал ходатайствовать перед государем об уменьшении наказания несчастному Аркадию Михайлычу. Егор Егорыч, прочитав это известие, проникся таким чувством благодарности, что, не откладывая ни минуты и захватив с собою Сверстова, поехал с ним в Казанский собор отслужить благодарственный молебен за государя, за московского генерал-губернатора, за Сергея Степаныча, и сам при этом рыдал на всю церковь, до того нервы старика были уже разбиты.

В Английском клубе из числа знакомых своих Егор Егорыч встретил одного Батенева, о котором он перед тем только говорил с Сергеем Степанычем и которого Егор Егорыч почти не узнал, так как он привык видеть сего господина всегда небрежно одетым, а тут перед ним предстал весьма моложавый мужчина в завитом парике и надушенном фраке.

– Здравствуйте, петушок!
– сказал ему Батенев несколько покровительственным тоном.

Егора Егорыча немножко передернуло.

– Здравствуйте, мой милый коршун!
– отвечал и он тоже покровительственно.

Батенев в самом деле своим длинным носом и проницательными глазами напоминал несколько коршуна.

– Вы были у князя?
– продолжал тот.

– Был!
– отвечал коротко Егор Егорыч.

– И, может быть, вы желали передать князю какую-нибудь просьбу от вас?

– Нет, не желаю!
– отказался резко Егор Егорыч, которого начинал не на шутку бесить покровительственный тон Батенева, прежде обыкновенно всегда льстившего всем или смешившего публику.
– И о чем мне просить князя? продолжал он.
– Общее наше дело так теперь принижено, что говорить о том грустно, тем паче, что понять нельзя, какая причина тому?

– Причина понятная!
– сказал ему на это Батенев.
– Вы где теперь живете?

– Я в Москве живу.

– Ну, походите в тамошний университет на лекции естественных наук и вслушайтесь внимательно, какие гигантские успехи делают науки этого рода!.. А когда ум человека столь занялся предметами мира материального, что стремится даже как бы одухотворить этот мир и в самой материи найти конечную причину, так тут всем религиям и отвлеченным философиям не поздоровится, по пословице: "Когда Ванька поет, так уж Машка молчи!"

– Но это время пройдет!
– воскликнул Егор Егорыч.

– Не знаю; старуха еще надвое сказала: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет.

Разговор этот был прерван тем, что к Егору Егорычу подошел Сергей Степаныч.

– Лев Алексеич поручил мне пригласить вас и доктора приехать к нему в субботу вечером!
– сказал он.

– Благодарю, благодарю!
– забормотал Егор Егорыч.
– Сегодняшний день, ей-богу, для меня какой-то особенно счастливый!
– продолжал он с навернувшимися на глазах слезами.
– Поутру я получил письмо от жены...
– И Егор Егорыч рассказал, что ему передала в письме Сусанна Николаевна о генерал-губернаторе.