– Хороша тайна!
– перебил с гневной усмешкой Максинька.
– И зачем же вы про Тулузову рассказываете?

– Госпожу Тулузову я наименовал потому, что о ней и без меня всем известно.

– Я и других тоже знаю, - произнес, лукаво подмигнув, камер-юнкер.
– В первую голову, тут была Н.

– Так!
– подтвердил частный пристав.

– Потом Р. и Ч.

– Все так!
– не отвергал частный пристав.

– А что же в этих сборищах было противозаконного?
– пожелал узнать гегелианец.

Частный пристав пожал плечами и проговорил:

– Незаконного, если хотите, ничего не было, но неприлично же дамам так вести себя.

– Полиция-то пуще всего понимает приличия!
– произнес опять с гневом и иронией Максинька.

– Но в чем, собственно, неприличия эти состояли?
– допытывался гегелианец.
– Мне рассказывали, что там накрыта была совершенно скандалезная сцена.

– Почти, - произнес с усмешкой частный пристав, - и чтобы оправдать полицию, я должен начать издалека, - года два тому назад в Лефортовской части устроился и существовал так называемый Евин клуб, куда, понимаете, не мужчины приглашали дам, а дамы мужчин, которые им нравились; клуб этот, однако, по предписанию из Петербурга, был закрыт; но на днях господин Тулузов в прошении своем объяснил, что Евин клуб снова открылся. Согласитесь, что при такого рода обстоятельствах мы не могли бездействовать, и начальство это дело поручило мне.

– Как лицу опытному в таких делах, - не переставал язвить частного пристава Максинька.

Тот немного при этом вспыхнул в лице, но нисколько не растерялся.

– Да, Максинька, я опытен!.. Вот попадись и ты мне на любимой тобой Козихе и побуянь там, я тебя сейчас же упрячу в сибирку.

– Дудки! Пете, небось, ничего не мог сделать!
– возразил Максинька и опять захохотал иронически.

– Да ведь Петя человек молодой, красивый, а ты-то что такое?

– Как я что?.. Я тоже человек!..

– Сомнительно, очень сомнительно, Максинька...
– стал тоже и его доезжать частный пристав.
– Помнишь ли ты, что про тебя сказал Никифоров, когда к вам затесалась на репетицию собака и стала на тебя глядеть?

– Ничего он про меня не сказал, - притворился Максинька, как будто бы в самом деле забыл.

– А вот он что сказал, - напомнил ему частный пристав, - он гладит собаку да и говорит: "Не удивляйся, Амочка, не удивляйся, это тоже человек". А уж если собака усомнилась, так нам и бог простит.

– Ври больше!
– нашел только возразить на это Максинька.

– Ну, плюньте на него, рассказывайте далее!
– почти приказал частному приставу невзрачный господин, видимо, заинтересованный и даже как бы обеспокоенный рассказом того.

– Далее было...
– принялся повествовать частный пристав.
– Я вместе с господином Тулузовым часа в два ночи отправился в указанный им дом... Прибыли мы в оный и двери нашли незапертыми... Входим и видим, что в довольно большой зале танцуют дамы в очень легоньких костюмах, да и мужчины тоже, кто без фрака, кто без мундира... Ужин и возлияния, надо полагать, были обильные... Тулузов взял жену за руки и почти насильно увел в другую комнату, а другая тут дама кинулась на меня. "Как вы смели, говорит, сюда придти?.. У нас не заговор какой-нибудь!" - "Совершенно, говорю, согласен, сударыня; но я приехал сюда только осведомиться, так как нас известили, что в здешнем доме открылся некогда существовавший Евин клуб".
– "Убирайтесь, говорит, к черту! Здесь никакого Евина клуба нет, а у нас афинский вечер". К ней, конечно, пристали и мужчины, которым я говорю: "Вы, господа, конечно, можете разорвать меня на кусочки, но вам же после того хуже будет!" Это бы, конечно, их не остановило; но, на счастие мое, вышел Тулузов и говорит мне: "Я не желаю вести этого дела".
– "Очень хорошо, говорю, а я и пуще того не желаю!.." Так мы и разъехались.

– Госпожа Тулузова, - вмешался вдруг в разговор кончивший играть на бильярде надсмотрщик гражданской палаты, - вчера у нас совершала купчую крепость на проданное ею имение мужу своему.

– А велико ли это имение?
– спросил, моргнув глазом, камер-юнкер.

– Всего одна деревня в двадцать душ, - сказал надсмотрщик.

– C'est etonnant! Qu'en pensez vous? [187]– отнесся камер-юнкер к гегелианцу и, видя, что тот не совсем уразумел его вопрос, присовокупил: Поэтому господин Тулузов за двадцать душ простил своей жене все?..

– Бог его знает, - отозвался с презрением ученый, - но меня здесь другое интересует, почему они свое сборище назвали афинским вечером?

– О, это я могу тебе объяснить!
– сказал окончательно гнусливым голосом камер-юнкер.
– Название это взято у Дюма, но из какого романа - не помню, и, по-моему, эти сборища, о которых так теперь кричит благочестивая Москва, были не больше как свободные, не стесняемые светскими приличиями, развлечения молодежи. Я сам никогда не бывал на таких вечерах, - соврал, по мнению автора, невзрачный господин: он, вероятно, бывал на афинских вечерах, но только его не всегда приглашали туда за его мизерность.

– Но когда ж они происходили? По определенным дням?
– стал с живостью расспрашивать молодой ученый, который, кажется, и сам бы не прочь был съездить на эти, в греческом вкусе, развлечения.

– Никаких определенных дней не было, - отвечал гнусливо камер-юнкер, а случалось обыкновенно так, что на каком-нибудь бале, очень скучном, по обыкновению, молодые дамы сговаривались с молодыми людьми повеселей потанцевать и поужинать, и для этого они ехали в подговоренный еще прежде дом...

– Однако, позволь, мне рассказывали, что в известный час амфитрион ужина восклицал: "Couvre feus!" [188] , - возразил ему молодой ученый, которому с ужасом и под величайшим секретом рассказывала это m-lle Блоха.