– Не знаю-с!
– заперся мизерный камер-юнкер.

– А это, по-моему, было хорошо!
– воскликнул громко Максинька, но на него никто внимания не обратил.

– Любопытно бы знать, какие, собственно, в самих-то Афинах были эти вечера?
– спросил гегелианца вкрадчивым голосом частный пристав.

– То есть пиры их правильнее назвать, - сказал тот, - которым, по большей части, предшествовал обед, соответствующий римскому coena [189] ; такие обеды происходили иногда и у гетер.

– А гетеры, кто такие это?
– перебил молодого ученого частный пристав все с более и более возрастающим любопытством.

– Это женщины, которые продавали любовь свою за деньги, и деньги весьма большие; некоторые из них, как, например, Фрина и Аспазия, заслужили даже себе исторические имена, и первая прославилась красотой своей, а Аспазия умом.

– Понимаю-с!
– произнес, слегка мотнув головой, частный пристав.
– Но вот еще осмелюсь спросить: в тот вечер, на который мы приехали с господином Тулузовым, одно меня больше всего поразило, - все дамы и кавалеры были, с позволения сказать, босиком.

– По-гречески так и следует, - объяснил, улыбнувшись, гегелианец, греки вообще благодаря своему теплому климату очень легко одевались и ходили в сандалиях только по улицам, а когда приходили домой или даже в гости, то снимали свою обувь, и рабы немедленно обмывали им ноги благовонным вином.

– Вот как-с!.. Но все-таки, по-моему, это нехорошо, - наш сапог гораздо лучше и благороднее, - произнес частный пристав и мельком взглянул на собственный сапог, который был весьма изящен: лучший в то время сапожник жил именно в части, которою заведовал частный пристав.
– У меня есть картина-с, - продолжал он, - или, точнее сказать, гравюра, очень хорошая, и на ней изображено, что греки или римляне, я уж не знаю, обедают и не сидят, знаете, по-нашему, за столом, а лежат.

– То есть возлежат, - поправил его молодой ученый.

– Но ведь тут, может быть, и начальство какое-нибудь есть; неужели же они и перед начальством возлежат?
– воскликнул с полукомическим оттенком частный.

– Его все начальство-то беспокоит, - пробурчал язвительно Максинька, но на его слова опять никто не обратил внимания.

– А что греки кушали?
– допытывался частный пристав.
– Так же, как и мы, грешные, осетринку, севрюжинку?..

– Рыбу греки любили, - объяснил ему молодой ученый.

– И ветчину даже?
– приставал частный пристав.

– Колбасы и свинина у них тоже были в большом употреблении.

– А насчет выпивки?
– присовокупил частный пристав, облизнувшись слегка.

– За обедом греки совершенно не пили вина, а пир с вином у них устраивался после обеда и назывался симпозион, для распоряжения которым выбирался начальник, симпозиарх.

– Господа, - воскликнул вдруг при этом, вставая на ноги, частный пристав, - я так увлекся греческим пиром, что желаю предложить нечто вроде того всему нашему почтенному обществу!

Камер-юнкер хотя и сделал несколько насмешливую гримасу, но, однако, ничего, согласился почти первый; гегелианцу, кажется, было все равно, где бы ни убить время, чтобы только спастись от m-lle Блохи, и он лишь заметил:

– Но кого же, однако, мы выберем в симпозиархи?

– Вас, конечно!
– воскликнули все в один голос.

– О, господь с вами!
– произнес, как бы даже испугавшись, молодой ученый.

В этот момент вдруг встал Максинька и, выпрямясь во весь свой высокий рост, произнес могильным голосом:

– Семпиарх, - переврал он немножко, - должен быть он!
– И Максинька величественно указал пальцем на частного пристава.
– Он нас угощает ужином, и поэтому он и начальник.

– Вы, вы!
– обратились прочие к частному приставу, который раскланялся перед обществом и произнес:

– Благодарю вас, господа, что вы приняли от меня ужин и потом почтили меня еще большей честью быть распорядителем всего ужина. Тем более для меня это лестно, что настоящее число есть день моего рождения.

Проговорив это, частный пристав ушел, чтобы войти в Соглашение с приказчиком кофейной.

В сущности, частный пристав соврал, что настоящий день был днем его рождения: он только желал еще теснее сблизиться с весьма приятным ему обществом, а кроме того, у него чувствительно шевелился в кармане магарыч, полученный им с Тулузова по обоим его делам.

Максинька между тем пересел уже ближе к остальному обществу: несмотря на свою ненависть к полиции, он не мог отказать себе в удовольствии поужинать на счет частного пристава.