Шрифт:
– Но что ж ты будешь говорить со мной?
– снова воскликнул Егор Егорыч с беспокойством.
– Да я теперь еще и не знаю, что такое буду тебе говорить!
– ответила Сусанна Николаевна и вдруг, чего она никогда прежде не делала, встала и ушла к себе наверх.
Егор Егорыч остался совсем огорченный и надломленный. Он уже понял, что у Сусанны Николаевны есть тайные и большие страдания и что он причиной сих страданий.
IX
Марфиных вновь постигнуло хоть и ожидаемое, но все-таки горе. Юлия Матвеевна, бывшая последнее время очень слаба, кончила, наконец, свою печальную жизнь, и тут неприятнее всего было, что смерть ее ускорилась по милости ее горничной, дуры Агапии, которая напугала Юлию Матвеевну. Случилось это таким образом: Сверстов и gnadige Frau, знавшие, конечно, из писем Марфиных о постигшем Лябьева несчастии, тщательно об этом, по просьбе Сусанны Николаевны, скрывали от больной; но в Кузьмищево зашла за подаянием всеобщая вестовщица, дворянка-богомолка, успевшая уже сошлендать в Москву, и первой же Агапии возвестила, что зятек Юлии Матвеевны, Лябьев, за картами убил генерала и сидит теперь за то в тюрьме. Агапия, по своей чувствительной натуре, разахалась, разревелась и, прямо бросившись к своей госпоже, прокричала ей:
– Матушка-барыня, ваш-то зять убил, слышь, человека!..
Старуха, не вполне уже все понимавшая, тут, однако, уразумела, видно, и затрепетала всем телом.
– Егорыч?
– спросила она.
– Нет, матушка, другой-то, молодой... как его?.. Я и не знаю... убил, матушка, генерала.
– Лябьев?
– выговорила хоть и слабым голосом, но чисто старуха.
– Оно-тка самый!
– воскликнула Агапия.
– Сверстов... ну... дай!
– намекала старуха.
– Да он уехал куда-то!
– провопияла Агапия.
Сверстов действительно уехал, и уехал далеко, к Аггею Никитичу, для совещания с ним по делу Тулузова.
– Ну, барыню его позову, все то-тко равно!
– сообразила Агапия и убежала к gnadige Frau.
– Подьте, матушка, к моей барыне! У них зятька-то в острог услали.
Gnadige Frau была ужасно этим поражена.
– Кто ж сказал об этом Юлии Матвеевне?
– спросила она, проворно вставая и оставляя свою постоянную работу - вязание мужу шерстяных носков, которых он, будучи весь день на ногах, изнашивал великое множество.
– Я, матушка, им доложила, - объяснила наивно Агапия.
– Ах ты, глупая женщина! Как же ты смела это сделать, не сказав прежде мне?
– вспылила gnadige Frau и поспешно прошла к Юлии Матвеевне.
– Зять... зачем... убил?
– спросила ее та каким-то даже строгим голосом.
– Это все сплетни!.. Он не убивал!
– стала было утешать ее gnadige Frau и между тем невольно краснела от сознания, что говорила неправду.
– Муза?.. Сусанна?..
– едва выговаривала старушка.
– Муза и Сусанна Николаевна здоровы и покойны, - отвечала ей gnadige Frau.
– Егорыч где?
– В Москве, вместе с Сусанной Николаевной; он тоже покоен и здоров.
Старушка на некоторое время замолчала, и у нее только мускулы в лице подергивало.
– Крестись!
– почти приказала она потом gnadige Frau, которая поняла, что больная требует от нее клятвенного подтверждения того, что она ей говорила; gnadige Frau на мгновение поколебалась, но, вспомнив, что скрывать от старушки несчастие зятя была не ее воля, а воля Сусанны Николаевны, перекрестилась.
Что-то вроде горькой улыбки отразилось на пересохших губах больной: по инстинкту матери она хорошо сознавала, что ее обманывают.
– Ничего этого не было, - старалась успокаивать старушку gnadige Frau, но, увидав стоявшую тут же, в комнате, с совершенно мокрым от слез лицом Агапию, сказала той:
– Ты уйди!
Агапия пошла было.
– Нет!
– остановила ту старушка.
Агапия осталась на своем месте.
Gnadige Frau решительно не знала, что предпринять ей.
– Не хотите ли, я принесу капель, которые муж велел вам принимать и которые всегда вас так успокаивают?
– Нет, - отказалась Юлия Матвеевна, и когда gnadige Frau села было невдалеке от ее постели, она, хоть и молча, но махнула рукой.
Gnadige Frau, поняв из этого, что Юлия Матвеевна желает, чтобы она удалилась, исполнила ее желание и, выйдя в коридор, поместилась на стуле около комнаты больной. Прошло с час времени. Юлия Матвеевна заметно начала свободнее дышать, потом вдруг указала на лежавшие в углу валяные туфли.
Агапия, несмотря на свою глупость, лучше всех понимавшая Юлию Матвеевну, подала ей эти валенки, но старуха затрясла отрицательно головой. Агапия и тут однако догадалась, чего она хотела, и принесла первоначально шерстяные чулки, в которые обула больную, а сверх их надела валенки.
– Дай тут!..
– что-то такое сказала больная, но Агапия опять-таки догадалась, что Юлия Матвеевна требует салоп себе, и вынула из шкапа ваточный салоп.
– Ну!
– сказала ей Юлия Матвеевна.
Агапия попыталась окутать этим салопом ноги больной, но та почти рассердилась.
– Дай, дай...
– говорила она, - Егорыч... лошадь!
Агапия, подумав, что бедная старушка собиралась ехать куда-то и, испугавшись такого намерения Юлии Матвеевны, побежала сказать о том gnadige Frau.