Вскоре затем посетители стали собираться; но Муза Николаевна решительно объявила, что она хочет остаться с мужем.

– Вы имеете на то право, а если вас дурак-смотритель станет беспокоить, так покажите ему вот эту записку обер-полицеймейстера.

И Углаков подал сказанную записку Лябьевой, которая была в восторге от подобного разрешения. Сам же m-r Пьер рассчитывал, кажется, поехать назад в одном экипаже с Сусанной Николаевной, но та, вероятно, заранее это предчувствовавшая, немедля же, как только они вышли от Лябьева, сказала:

– Прощайте, Петр Александрыч!

– Да я к вам же еду!
– возразил было тот.

– Но я еще еду не домой, и заеду в Никитский монастырь!
– придумала Сусанна Николаевна и чрезвычайно проворно пошла с лестницы.

У m-r Пьера вытянулось лицо, но делать нечего; оставшись в сообществе с Аграфеной Васильевной, он пошел с ней неторопливым шагом, так как Аграфена Васильевна по тучности своей не могла быстро ходить, и когда они вышли из ворот тюрьмы, то карета Сусанны Николаевны виднелась уже далеко.

– А вы, тетенька, на извозчике разве?
– спросил Углаков Аграфену Васильевну.

– На извозчике!.. Мой-то старичище забрал всех лошадей и с Калмыком уехал шестериком на петуший бой... Ишь, какие себе забавы устроивают!.. Так взяла бы да петушиными-то когтями и выцарапала им всем глаза!..

– Тогда, постойте, тетенька, я вас довезу.

– Довези!

И они уселись с большим трудом в довольно широкие сани Углакова. Аграфена Васильевна очень уж много места заняла.

– А не завернете ли вы, тетенька, со мной, по старой памяти, пофрыштикать в Железный?

– Могу, - отвечала Аграфена Васильевна.

Трактир, который Углаков наименовал "Железным", находился, если помнит читатель, прямо против Александровского сада и был менее посещаем, чем Московский трактир, а потому там моим посетителям отвели довольно уединенное помещение, что вряд ли Углаков и не имел главною для себя целию, так как желал поговорить с Аграфеной Васильевной по душе и наедине. Потребовали они оба не бог знает чего. Тетенька пожелала скушать подовый пирожок и сосисок под капустой и запить все сие медом, но на последнее Углаков не согласился и велел подать бутылку шампанского. Задушевный разговор между ними сейчас же начался.

– Кто это другая-то барыня была в тюрьме?
– спросила Аграфена Васильевна.

– Это - сестра Лябьевой - Марфина!..
– отвечал Углаков.

– Я так и чаяла!.. Барыня, я тебе скажу, того... писаная красавица!..

– Мало, что красавица... божество какое-то!

– Да...
– протянула Аграфена Васильевна.
– И что ж, ты за ней примахиваешь маненько, больно уж все как-то юлил около нее?

– Ах, тетенька, - воскликнул на это Углаков, - не то, что примахиваю, а так вот до сих пор, по самую макушку врезался!

– Ишь ты какой!.. Губа-то, я вижу, у тебя не дура!.. А она-то что же?.. Тоже?

– Нет, она невнимательна.

– Но, может, любит уж другого?

– Нет!

– А муж ведь, чай, есть у ней?

– Есть.

– Молодой?

– Старый, но умен очень.

– Ну, что умен... По-моему, знаешь, что я тебе скажу, Петруша... Барыня эта также к тебе сильно склонна.

– Как?
– воскликнул Углаков, выпучив глаза от удивления и радости.

– Да так!.. Мы, бабы, лучше друг друга разумеем... Почто же она, как заяц, убежала от тебя, когда мы вышли от Лябьева?

– Может быть, из отвращения ко мне!
– подхватил Углаков.

– Ну да!.. Из отвращения к нему?
– возразила Аграфена Васильевна.
– А не из того ли лучше, что на воре-то шапка горит, - из страха за самое себя, из робости к тебе?.. Это, милый друг, я знаю по себе: нас ведь батьки и матки и весь, почесть, табор лелеют и холят, как скотину перед праздником, чтобы отдать на убой барину богатому али, пожалуй, как нынче вот стало, купцу, а мне того до смерти не хотелось, и полюбился мне тут один чиновничек молоденький; на гитаре, я тебе говорю, он играл хоть бы нашим запевалам впору и все ходил в наш, знаешь, трактир, в Грузинах... Вижу я, что больно уж он на меня пристально смотрит, и я на него смотрю... И прилепились мы таким манером друг к другу душой как ни на есть сильно, а сказать о том ни он не посмел, и я робела... Пословица-то, видно, справедлива: "тут-то много, да вон нейдет". Так мы, братик мой, и промигали наше дело.

– Поэтому, тетенька, вы думаете, что и я промигаю свое дело?
– спросил стремительно Углаков.

– Ты и она, оба промигаете!.. А по нашему цыганскому рассуждению, знаешь, как это песня поется: "Лови, лови часы любви!"

– Но как их, тетенька, поймать-то?.. Поймать я не знаю как!.. Научите вы меня тому!

– Смешной ты человек!.. Научи его я?.. Коли я и сама не сумела того, что хотела... Наука тут одна: будь посмелей! Смелость города берет, не то что нашу сестру пленяет.

– Ну, а если Сусанна Николаевна очень за это рассердится? Что тогда?