– Темно, темно, - повторил и на это Егор Егорыч.

– Может быть, что не совсем ясно, - не отрицал молодой ученый.
– Гегель сам говорит, что философия непременно должна быть темна, и что ясность есть принадлежность мыслей низшего разряда.

Такого рода спор, вероятно, долго бы еще продолжался, если бы он не был прерван довольно странным явлением: в гостиную вдруг вошел лакей в меховой, с гербовыми пуговицами, ливрее и даже в неснятой, тоже ливрейной, меховой шапке. Он нес в руках что-то очень большое и, должно быть, весьма тяжелое, имеющее как бы форму треугольника, завернутое в толстое, зеленого цвета сукно. За этим лакеем следовала пожилая дама в платье декольте, с худой и длинной шеей, с седыми, но весьма тщательно подвитыми пуклями и с множеством брильянтовых вещей на груди и на руках. Хозяйка, увидав эту даму, почти со всех ног бросилась к ней навстречу и, пожимая обе руки той, воскликнула:

– Марья Федоровна, как я вам рада, - боже мой, как рада!

Хозяин тоже встал с своего кресла и почтительно раскланивался с Марьей Федоровной.

– Приехала, по вашему желанию, с арфой, - проговорила та, показывая рукою на внесенную лакеем вещь.

– Ах, как мы вам благодарны, несказанно благодарны!
– говорили супруг и супруга Углаковы.

– Но где ж позволите мне поставить мой инструмент?
– спросила Марья Федоровна, беспокойно потрясая своими седыми кудрями.

– Я думаю, около фортепьян - вы, вероятно, будете играть с аккомпанементом?
– проговорила хозяйка.

– Могу и с аккомпанементом, только с очень нешумным, - объяснила Марья Федоровна.

– О, без сомнения!
– воскликнула хозяйка.

– Заглушать вашу игру было бы преступлением, - присовокупил к этому старик Углаков.

Марья Федоровна после того повелительно взглянула на лакея, и тот, снова подняв свое бремя, потащил его в - залу, причем от ливрейской шубы его исходил холод, а на лбу, напротив, выступала испарина. Если бы бедного служителя сего спросить в настоящие минуты, что он желает сделать с несомым им инструментом, то он наверное бы сказал: "расщепать его на мелкую лучину и в огонь!" Но арфа, наконец, уставлена была около фортепьяно. Суконный чехол был с нее снят. Тапер, сидевший до того за фортепьяно, встал и отошел в сторону. Танцы, само собою разумеется, прекратились.

– Кто ж мне будет аккомпанировать?
– спросила Марья Федоровна, повертывая свою голову на худой шее и осматривая все общество.

Она, видимо, желала немедля же приступить к своим музыкальным упражнениям.

– Милая, добрая Муза Николаевна, - отнеслась хозяйка к Лябьевой, аккомпанируйте Марье Федоровне!

Муза Николаевна повыдвинулась из толпы.

– Не соглашайтесь!
– шепнул ей стоявший около молодой Углаков.
– Пусть эта старая ведьма булькает одна на своих гуслях.

Муза Николаевна, конечно, не послушалась его и подошла к роялю.

– Я всегда очень дурно аккомпанирую Марье Федоровне, - произнесла она.

– Нет, нет, вы отлично аккомпанируете!
– возразила та, тряхнув своими кудрями и усаживаясь на пододвинутое ей хозяином кресло.

"Буль, буль!" - заиграла она в самом деле на арфе.

– "Буль, буль!" - повторил за нею и Углаков, садясь рядом с Сусанной Николаевной.

Та, кажется, старалась не смотреть на него и не слушать его.

– Какую арию вам угодно, чтобы я аккомпанировала?
– спросила Муза Николаевна.

– Я бы больше всего желала сыграть гимн солнцу пифагорейцев, который я недавно сама положила на музыку, - сказала с оттенком важности Марья Федоровна.

– Но я его не знаю, - произнесла на это скромно Муза Николаевна.

– Марья Федоровна, - воскликнул в это время вскочивший с своего места молодой Углаков, подбегая к роялю, - вы сыграйте "Вот мчится тройка удалая!", а я вам спою!

При этом возгласе сына старик Углаков вопросительно взглянул на него, а мать выразила на лице своем неудовольствие и даже испуг: она заранее предчувствовала, что Пьер ее затеял какую-нибудь проказу.

– А вы поете эту песню?
– спросила Марья Федоровна, вскидывая на повесу свои сентиментальные глаза.

– Пою, и пою отлично, - отвечал тот, не задумавшись.

Тут уж m-me Углакова укоризненно покачала головою сыну; старик-отец тоже растерялся.

Ничего этого не замечавшая Марья Федоровна забулькала на арфе хорошо ей знакомую песню. Муза Николаевна стала ей слегка подыгрывать на фортепьяно, а Углаков запел. Сначала все шло как следует; большая часть общества из гостиной и из наугольной сошлась слушать музыку и пение. Из игроков остались на своих местах только Лябьев, что-то такое задумчиво маравший на столе мелом, Феодосий Гаврилыч, обыкновенно никогда и нигде не трогавшийся с того места, которое себе избирал, и Калмык, подсевший тоже к их столу. Феодосию Гаврилычу заметно хотелось поговорить с сим последним.

– А я тебе не рассказывал, какую я умную штуку придумал?
– начал он.

– Нет, не рассказывал; надеюсь, что она поумней этой дурацкой музыки, которая там раздается, - отозвался Калмык.

– За такую музыку их всех бы передушить следовало!
– произнес со злостию Лябьев и нарисовал мелом на столе огромный нос.

– Поумней немножко этой музыки, поумней!
– произнес самодовольно Феодосий Гаврилыч.
– Ну, так вот что такое я именно придумал, - продолжал он, обращаясь к Калмыку.
– Случился у меня в имениях следующий казус: на водяной мельнице плотину прорвало, а ветряные не мелют: ветров нет!