– Ну-с, - начал он несколько протяжно, - Мартын Степаныч прислал нам известие: Валерьян Николаич покончил с собой!.. Его нет более в живых!

Егор Егорыч строго взглянул на Сверстова.

– Каким образом покончил?
– спросил он.

– Застрелился!
– объяснил тот.

– Оставил после себя какую-нибудь записку, почему и для чего он это сделал?

– Никакой!.. Вероятно, потому, что жизнь надоела.

– Где и у кого письмо Мартына Степаныча?

– У меня!
– отвечала Сусанна Николаевна и подала мужу письмо Пилецкого.

Егор Егорыч быстро пробежал его.

– Пожинаю плоды от дел моих, - произнес он ироническим тоном и стукнув ногой.

Затем встал вдруг с своего места и довольно быстрыми шагами принялся ходить взад и вперед по гостиной, беспрестанно хватая себя за голову и ероша свои волосы.

– Вы сядьте!.. Не ходите! Ходьба еще больше усиливает волнение, что при теперешнем вашем душевном настроении нехорошо, - заметил ему доктор.

– Нехорошо, вы думаете?
– переспросил Егор Егорыч.

– Очень даже! Садитесь!
– повторил доктор.

Егор Егорыч снова сел на диван.

– Не чувствуете ли вы теперь чего-нибудь особенного?
– добавил Сверстов.

– Я ничего даже теперь не чувствую, - произнес, горько усмехнувшись, Егор Егорыч.

– А не хотите ли вы воды?
– предложила было gnadige Frau.

– Какой воды!.. Глупости!
– отвергнул доктор.
– Вина бы, по-моему, следовало выпить!

– Вина?.. Да, вина я хочу!
– подтвердил и Егор Егорыч.

Gnadige Frau почти со всех ног бросилась и принесла стакан и бутылку красного вина. Сверстов поспешил налить целый стакан, который и подал Егору Егорычу. Тот, с своей стороны, жадно выпил все вино, после чего у него в лице заиграл маленький румянец.

Во все это время Сусанна Николаевна, сидевшая рядом с мужем, глаз не спускала с него и, видимо, боясь спрашивать, хотела, по крайней мере, по выражению лица Егора Егорыча прочесть, что у него происходит на душе. Наконец он взял ее руку и крепко прижал ту к подушке дивана.

– Ну, ты мне осталась, - проговорил он.

– Останьтесь и вы для меня, - сказала Сусанна Николаевна и, не выдержав долее, заплакала.

– Останусь и я!
– отвечал Егор Егорыч и, немедля после этого, подняв голову, сказал, обращаясь к Сусанне Николаевне: - Тут, сколько это видно по письму Мартына Степаныча, мне никаких не следует делать распоряжений!

– Да какие же распоряжения, я не вижу, - отозвалась она, - может быть, откроются какие-нибудь долги...

– О, это я немедля же заплачу!
– воскликнул Егор Егорыч.

На этом собственно настоящий вечер и кончился, но на другой день Егор Егорыч начал всем внушать серьезное опасение: он не то чтобы сделался болен, а как бы затих совсем и все прилегал то на один диван, то на другой; ни за обедом, ни за ужином ничего не ел, ночи тоже не спал.

Сусанна Николаевна стала со слезами умолять доктора сказать ей откровенно, что такое с Егором Егорычем.

– Ничего особенного, кроме некоторого угнетенного состояния, которое с течением времени пройдет!
– уверял ее тот клятвенно.

– Его надобно развлекать и не давать ему задумываться!
– заметила gnadige Frau.

– Это так, справедливо!
– одобрил такое мнение супруги доктор.

– И я сегодня же заведу с Егором Егорычем разговор, который, я знаю, очень его заинтересует, - присовокупила та, несколько лукаво прищуривая свои глаза, и вечером, с наступлением которого Егор Егорыч стал еще мрачнее, она, в присутствии, конечно, Сусанны Николаевны и доктора, будто бы так, случайно, спросила Егора Егорыча:

– Скажите, в котором году вы студировали в Геттингене?

Такой вопрос удивил несколько Егора Егорыча.

– В начале восьмисотых годов, в восемьсот шестом, седьмом, что-то вот так!
– проговорил он без всякого внимания к своему ответу.

– Значит, - рассчитала gnadige Frau, - я десять лет спустя после вас была в Геттингене и провела там целое лето!.. Не правда ли, что прелестный городок?

– Город умный и ученый!
– сказал Егор Егорыч.

– И поэтичный!
– дополнила с чувством gnadige Frau.

– Пожалуй, и поэтический, благодаря университету!
– заметил Егор Егорыч.