Шрифт:
Патер. Андри…
Андри. Если мне это удастся. (Гасит сигарету.)
Патер. Посиди!
Андри. Это кольцо мне поможет. Единственное, что вы можете теперь для меня сделать, ваше преподобие, — это молчать, никому об этом не говорить. (Поднимается.) Мне надо идти. (Смеется.) Во мне есть какая-то затравленность, я знаю, вы совершенно правы, ваше преподобие…
Патер. Ты будешь говорить или я буду говорить?
Андри. Простите. (Садится.) Я слушаю.
Патер. Андри…
Андри. Так торжественно!
Патер. Я пришел, чтобы выручить тебя.
Андри. Я слушаю.
Патер. Я тоже, Андри, ничего об этом не знал, когда мы в последний раз говорили с тобой. Он взял к себе еврейского ребенка — так издавна считалось, христианский поступок, как я мог не верить этому! Но вот, Андри, явилась твоя мать…
Андри. Кто явился?
Патер. Сеньора.
Андри вскакивает.
Андри, ты не еврей. (Молчание.) Ты не веришь тому, что я говорю тебе?
Андри. Нет.
Патер. Значит, по-твоему, я лгу?
Андри. Ваше преподобие, это чувствуешь.
Патер. Что чувствуешь?
Андри. Еврей ты или нет.
Патер поднимается и приближается к Андри.
Не прикасайтесь ко мне! Ваши руки! Я не хочу этого больше.
Патер. Ты не слышишь, что я говорю тебе?
Андри молчит.
Ты его сын.
Андри смеется.
Андри, это правда.
Aндри. Сколько у вас правд? (Достает сигарету, но потом забывает о ней.) Со мной это у вас не получится…
Патер. Почему ты нам не веришь?
Андри. Изверился.
Патер. Говорю тебе, клянусь спасением своей души, Андри, ты его сын, ни о каких евреях не может быть и речи.
Андри. Немало, однако, было речи об этом…
Сильный шум с улицы.
Патер. Что там стряслось?
Тишина.
Андри. С тех пор, как я помню себя, мне твердили, что я другой, и я проверял, так ли оно и есть, как они говорят. И так оно и есть, ваше преподобие. Я другой. Мне говорили, что двигаются такие, как я, так, мол и так, и я чуть ли ни каждый вечер подходил к зеркалу. Они правы: я двигаюсь именно так. Я не могу по-другому. Я проверял также, правда ли, что я всегда думаю о деньгах, когда андоррцы наблюдают за мной и думают, что сейчас я думаю о деньгах, и они бывали каждый раз правы: я думаю о деньгах. Так оно и есть. И нет во мне душевности, я старался, но напрасно: не душевность во мне, а страх. И еще говорили мне, что такие, как я, трусы. И это я тоже проверял. Трусят многие, но я знаю, когда трушу я. Я не хотел признавать того, что они мне говорили, но так оно и есть. Они пинали меня сапогами, и все обстоит так, как они говорили: я чувствую не так, как они. И у меня нет родины. Вы, ваше преподобие, говорили, что это надо принять, и я это принял. Теперь вам, ваше преподобие, надо принять вашего еврея.
Патер. Андри…
Андри. Теперь, ваше преподобие, буду говорить я.
Патер…Ты хочешь быть евреем?
Андри. Я и есть еврей. Я долго не знал, что это значит. Теперь знаю.
Патер беспомощно садится.
Я хочу, чтобы у меня не было ни отца, ни матери, чтобы ни мне не надо было горевать и отчаиваться из-за их смерти, ни им — из-за моей. И ни сестры, ни невесты: скоро все будет порвано, и никакие клятвы, никакая наша верность тут не помогут. Я хочу, чтобы это случилось скорее. Я старый. Мои надежды отпадали одна за другой, как выпадают зубы. Я ликовал, солнце светилось в деревьях зеленым светом, я бросал свое имя в воздух, как шапку, которая не принадлежит никому, кроме меня, а вниз падал камень, который меня убивает. Я был не прав, по-другому, чем они думали, все время. Я хотел быть правым и торжествовать. А правыми были мои враги, хотя у них и не было права на это, ведь за пределами своего понимания нельзя считать себя правым. Мне теперь уже не нужны враги, достаточно правды. Я пугаюсь, когда еще на что-то надеюсь. Надежда никогда не шла мне на пользу. Я пугаюсь, когда смеюсь, и не могу плакать. Моя печаль поднимает меня над всеми вами, и поэтому я упаду. Мои глаза стали большими от грусти, моя кровь знает все, и я хочу умереть. Но меня страшит умирание. Милости нет…
Патер. Грех так говорить.
Андри. Посмотрите на этого старика-учителя, как он опустился, а был когда-то, говорит он, молодым человеком с очень сильной волей. Посмотрите на Барблин. И на всех-всех, не только на меня. Посмотрите на солдат. Сплошь обреченные. Посмотрите на себя. Вы уже сейчас знаете, ваше преподобие, что вы сделаете, когда меня уведут у вас на глазах — а у вас добрые глаза, — и поэтому они, ваши добрые глаза, так глядят на меня. Вы будете молиться. За меня и за себя. Ваша молитва не поможет даже вам. Все равно вы будете предателем. Милость — это вечная сказка, солнце будет светиться в деревьях зеленым светом и тогда, когда они меня уведут.
Входит Учитель, одежда на нем растерзана.
Патер. Что случилось?
Учитель падает без сил на стул.
Говорите же!
Учитель. Она умерла.
Андри. Сеньора?
Патер. Что случилось?
Учитель. Камень.
Патер. Кто бросил?
Учитель. Андри, говорят они, Трактирщик будто бы видел собственными глазами.
Андри убегает. Учитель задерживает его силой.
Он был здесь, вы свидетель.
Некто подходит к барьеру для свидетелей.
Некто. Признаю: совершенно не ясно, кто бросил тогда в эту иностранку камень. Меня лично в то время на площади не было. Я никого не хочу обвинять, я миру не судья. Что касается того паренька, то, конечно, я помню его. Он часто подходил к оркестриону, чтобы промотать свои чаевые, и когда они схватили его, мне было его жаль. Что сделали с ним солдаты, когда они схватили его, я не знаю, мы слышали только его крик… Когда-то пора и забыть, по-моему.
Андоррская площадь. Андри сидит один.