Смотрела минут семь-восемь. А потом огорошила:

«Отослала последнюю запись батюшке. Он ее посмотрит после двух, ибо пока занят, но реакцию могу предсказать прямо сейчас: „Как я и говорил, Лют начнет оправдывать наши вложения с первых дней учебы“. Для того, чтобы было понятнее, подкину информацию к размышлению: Корольков — брат заклятого недруга батюшки, а обвинение в расшатывании фундамента российской государственности не фунт изюму. В общем, выкрутиться этому уроду уже не дадут, что пойдет на пользу роду Зыбиных! Ну, а меня радует совсем другое: я не собираюсь пропускать предстоящее веселье, поэтому обязательно приеду в лицей к пятнадцати тридцати. И только попробуй меня не встретить!!!»

Я написал, что вне себя от счастья и уже лезу в Сеть в поисках красивого букета, понял, что должен был додуматься до этого способа выразить ей свою признательность значительно раньше, стер еще не отправленное сообщение и набрал новое:

«Уже изнываю от нетерпения, ибо соскучился…»

После того, как эта строчка улетела, поинтересовался у Валентины, знает ли она, какие именно цветы нравятся Раисе Александровне, выслушал убийственный ответ: «На моей памяти их ей, вроде бы, не дарили…», онемел и полез в Сеть. Страничка магазина, оказывающего услуги по доставке, нашел за считанные мгновения, «забраковал» букет «махровой» темно-фиолетовой сирени, так как эти цветы ассоциировались с матушкой, и выбрал букет фантастически красивых бахромчатых тюльпанов. Правда, перед тем, как оплатить, засомневался в правильности сделанного выбора и попросил совета у «стервозины». А когда выслушал чертовски замороченную лекцию о языке цветов, пришел к выводу, что дарить красные тюльпаны, считающиеся символом любви, не готов, посмотрел, как выглядят каллы, которые, вроде как, символизируют высшую степень преклонения, уважения и восхищения, подобрал сорт, раздражавший меньше всего, определился с остальными цветами, которые хотел видеть в букете, и еще минут пять ломал голову над текстом послания. Нет, не из-за недостатка фантазии: нам принесли заказ, и чарующие запахи вызвали обильное слюноотделение. Впрочем, за пару минут до звонка на перемену я справился и с отправкой букета, и с выпечкой, так что вышел в коридор с чувством выполненного долга и отправился искать кабинет математики…

…Суккуба влетела на стоянку приблизительно в том же стиле, что и я. Хм… вру: бирюзовая «Искорка» изобразила такой класс езды в заносе, что я обзавидовался. Впрочем, это не помешало подойти к «припарковавшейся» машине, открыть водительскую дверь и подать руку «любимой тетушке». Да, при этом взгляд на миг утонул в аппетитнейшей складочке, демонстрируемой вырезом блузки под цвет платка и вышивки на моей форме, но я его оттуда «достал», помог Зыбиной выбраться из салона и оказался в объятиях.

На обращение «Мелкий паршивец…» нисколько не обиделся, так как чувствовал, что женщина счастлива, и ждал продолжения. И оно не заставило себя ждать:

—…ты разорвал мне сердце, значит, обязан взять на себя ответственность за слабую, беззащитную и бесконечно одинокую женщину!

После этих слов «захват» разжался, и я, сделав шаг назад, поймал ее смеющийся взгляд:

— Так, вроде, уже!

— Это меняет дело… — довольно мурлыкнула она, пихнула меня плечом и потребовала вести на арену.

Ага, так я и послушался — влез в салон «Искорки», взял с пассажирского сидения куртку и накинул Земляничке на плечи. В этом, вроде бы, не было ничего особенного, но Зыбина, явно не оклемавшаяся от моего первого знака внимания, заулыбалась еще ослепительнее. Потом благодарно пихнула меня плечом, оперлась на предплечье, хотя я был для нее мелковат, привычно игнорируя дуреющий народ, подстроилась под мой шаг и… тихим голосом начала рассказывать о тактических приемах, наиболее часто использующихся во время дуэлей Огневиками Засекиных…

…Предсказание «любимой тетушки» оправдалось на все сто процентов — если в кабинете экономической истории Ярослав Федорович ярился, как припадочный, то на арену вышел спокойным, как урожденный Земляк или Ледовик! Атаковать не торопился — секунд двадцать пять ограничивался либо одиночными, либо сдвоенными левыми прямыми в верхний уровень и пытался разобраться в моих возможностях. Ладони не раскрывал, видимо, зная о любви некоторых бойцов ломать противникам пальцы для того, чтобы использовать вспышку боли для безопасного входа в ближний бой.

Я работал приблизительно в том же ключе, но за это время дважды вбил голень в левое бедро княжича и разок всадил костяшку среднего пальца правой руки в бицепс левой руки противника. Да, вложиться в полную силу не смог, но Засекин разозлился: кантики вокруг его радужек засияли в два разя ярче, губы сжались в тоненькую полоску, а следующая атака превратилась в серию ударов всеми четырьмя конечностями «по этажам». Получились третий и пятый. Так, вскользь. Но меня впечатлило даже это: левое ухо и левое же подреберье прострелило болью плюс захлебнулась моя контратака! Зато прошла вторая — я притерся к очередному левому прямому, ворвался в ближний бой, взял захват за шею княжича и принялся забивать его коленями. Вернее, нанес аж четыре безответных удара по ребрам, а на пятом Засекин каким-то образом вынес из-под меня опорную ногу и уронил навзничь.

Это было неприятно, но не смертельно. А комбинация, не позволившая противнику меня оседлать, получилась сама собой… эдак на половину: вместо того, чтобы взять его на удушающий и закончить бой, я ввязался в дикую возню на песке, обзавелся десятком серьезных ссадин и приблизительно так же разукрасил Ярослава Федоровича.

Как мы оказались на ногах, пожалуй, не вспомню. Зато точно знаю, что сцепились в ближнем бою после моей атаки и порядка сорока секунд убивали друг друга ударами кулаков, локтей и коленей. И небезуспешно — он сломал мне нос и четыре ребра, а я вынес ему нижнюю челюсть и перебил правую ключицу. В принципе, для окончательной победы мне оставалось всего ничего — разок дотянуться до лица или до повисшей плетью руки, но нас остановили и объявили… ничью!