Он работал, как автомат. Один пластиковый мешок на четыре сетчатых корзины. Туда же растопленный свиной жир. И — на нагретый железный стол. Картошка готова, звенит будильник. Теперь разбросать ее по кулькам — и вся игра.

«Микояновские котлеты» (так он называл «хамбургеры») делал не он, не доверяли...

Когда посетители редели или исчезали вовсе, Андрейка придерживал будильник — на минуту–две, чтоб не вздумал подымать панику... В готовом виде «френч фрайз» — жареную картошку разрешалось сохранять лишь пять минут, затем — в мусорное ведро. Китаянка — кандидат в начальники– «менеджеры», — учила: «Better waste than wait» . Андрейка не спорил. Три замечания китаянки, и ты вылетишь с работы со сверхзвуковой скоростью. К вечеру у Андрейки болела спина, голова была раскалена, как плита. Сил хватало, и то не всегда, лишь на томик Лермонтова: «... И дерзко бросить им в лицо железный стих, Облитый горечью и злостью...» На учебники смотреть не мог. Даже к флейте прикасался не часто...

Весна началась со спортивных состязаний. Стадион в школе — хоть международные игры устраивай! Десятки прожекторов освещали голубым светом девчушек, игравших в бейсбол. Андрейка заглянул «на огонек». Дождило, но не сильно. Толстушка в железном нагруднике и маске, отбивая мяч длинной палкой, боялась его, поворачивалась боком. Один из мячей залетел за ограду. Андрейка потянулся к нему. Не мяч — сырой камень. Не дай Бог, попадет в голову...

Биту взяла невзрачная, очень худая девчонка. Руки тонкие, а лицо такое бескровно–серое, которое редко встретишь у канадских школяров... Где он ее видел? Она кидалась на мяч с битой в руках, как кидаются спасать человека. Гибкая, верткая, как она изобретательно выжидает мяч, словно предвидя, куда его изо всех сил швырнут... То присядет, то встанет, покачивая биту... Она отбивала самые страшные подачи.

И однажды мяч рикошетом врезал ей по ноге. Чуть выше колена выступил круглый и черный кровоподтек. Он бы, Андрейка, по крайней мере, скривился от боли. А у девчушки даже мускул на лице не дрогнул. Не принято, видно, показывать свою боль.

Она неторопливо сняла железный нагрудник и перчатки, а затем отшвырнула ненужную теперь биту куда дальше, чем полагалось, — вот когда прорвалось ее состояние!

Андрейка подошел к ней, воскликнул простодушно:

— Ой, ты мне нравишься! — И застеснялся, спрятался за чью-то спину. И все же не ушел, выждал, когда вокруг никого не было, познакомился. Она протянула худющие, в земле, пальцы:

— Нэнси!

Андрейку как холодом пронизало: «Нэнси, которую бросили шести месяцев отроду?»

— Нэнси! — воскликнул он, когда она пошла к выходу. — Увидимся позже... Ладно?

Андрейка не выходил из библиотеки неделями. Иногда звонил Лизетт, чтоб не обижалась, а как-то даже посидел с ней вечером в «Мак Дональдсе», хотя от «Мак Дональдсов» ее мутило...

Искал Нэнси. По всем классам. Как в воду канула...

Однажды после весенних каникул библиотекарь позвал его к телефону. Лизетт спросила раздраженно:

— Тебе нужно, чтоб у тебя было «сто»?

— Что-то вроде этого.

— Ты же не «сквеар». Ты — мой парень. Зачем тебе это... Слушай, ты нашел другую...

Андрейка, после долгого молчания, решился:

— Да, я нашел другую.

В трубке прозвучало растерянное, горестное:

— Как это мне раньше не пришло в голову! — И телефон: пи–пи–пи...

«Все-таки я жестокая сволочь, — сказал себе Андрейка. — «Сквеар» с Москвы–реки».

На другой день Лизетт заглянула в библиотеку. К «Андрэ» не подошла, но уйти, видно, не было сил. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, так долго, что он, не подымавший головы от учебников, увидел ее. Не увидеть, правда, было трудно: окно в полстены. Лизетт стоит как пришибленная, на глазах слезы.

Сгреб книги в кучу, сдал и бросился к ней. Они обнялись.

— Андрэ, сегодня у меня «парти»... Предки укатили в Штаты. На две недели... Что? Там не будет ненавистных тебе пижонов с бобрами и крокодильчиками. Там будут друзья Гила. И, значит, мои... Кто такой Гил? Там ты познакомишься с ним.

... Андрейка вошел в кирпичный, английского стиля, дворец «предков» Лизетт и, к своему удивлению, увидел несколько рослых «лбов» из «музыкального ящика», которые его били.

Андрейка поднял руку, прося тишины. Не сразу, но все же успокоились.

— Я хочу сделать официальное заявление, — сказал он тоном дипломатического представителя: — Архипелаг Гулаг придумал не я. Война в Афганистане — это тоже не я!

Таким хохотом взорвалась гостиная, что даже огромный «маг», надрывно кричавший что-то, перестал быть слышен.

Один из «лбов» подошел к Андрейке, похлопал по плечу, мол, ты свой, не сомневайся.

Лизетт поколдовала около «мага». Теперь он негромко исполнял «рок» Пресли. Вкрадчивый и как бы изнемогающий от разлуки баритон умолял «love... love... love... »

Затем вернулась к своему Андрэ, зашептала на ухо:

— Вот Мишель, моя лучшая подруга. Видишь, у окна...

У бокового окна стояла невысокая пухленькая девчонка в джинсах. Голова — разлохмаченный перманент. Длинная челка доходит до переносицы. Глаз не видно. «Собачья прическа», — подумал Андрейка. На ноге у Мишель «бондана» — платок. Не обычный платок. А пестрый, мексиканский, свернутый поуже. Мексиканскую «бондану» на голове — видел, на руке — видел. На ноге — никогда.

— Мишель гордая, поэтому у нее «бондана» на ноге, — пояснила Лизетт.